Monstrum independens

На уик-енд Мирон уезжает один. Порчи обещает приехать чуть позже, у Вано какие-то проблемы с «Antiyou», он даже ответить не может, появится ли у него вообще возможность приехать. Мирона ничего так не раздражает, как идущие по пизде планы. Стоит ли удивляться, что всё с самого начала идет наперекосяк. В облюбованной с прошлого раза гостинице номеров нет. Вообще нет. Даже несмотря на подтвержденную бронь. Менеджер, едва не плача, разводит руками – мест нет, всё оккупировали футбольные фанаты в ожидании завтрашнего матча. Сеньор тоже приехал посмотреть матч? Мирон стискивает зубы и требует администратора – на дворе первый час ночи, ему что, теперь с сумками по городу пиздовать в поисках приюта? Администратора нет. Девушка, на что-то решившись, снимает с гвоздя ключ от номера – не ключ-карту, самый обычный ключ. — Мы обычно никого туда не селим, но… хотя бы до утра. А утром найдем вам нормальный номер, договорились? Мирону похуй. Хоть в чулан под лестницей, лишь бы дали упасть и уснуть. Он идет быстрым шагом по коридору гостиницы, подходит к двери номера. 1408. Дверь перекошена. Не вся, только малая часть слева. Как будто он не возле двери отеля, а на корабле во время сильной качки. Вправо-влево, вправо-влево, голова идет кругом и к горлу подкатывает тошнота. Мирон наклоняется к рюкзаку, где жужжит мобильник. Отмечает, что головокружение моментально пропадает, едва перекошенный участок двери исчезает из поля зрения. — Ты добрался? — строго спрашивает Женя. Еще один контрол-фрик в команде. — Да, — хмыкает Мирон, — щас в номер зайду. Не поверишь, старье какое, дверь тут… Он замолкает. Потому что перекос исчез. Мирон видит перед собой четкий прямоугольник. Поворачивается, смотрит на дверь соседнего номера, снова переводит взгляд на 1408-й. Обе двери выглядят одинаково. По четыре прямых угла, соединенных прямыми линиями. — Блин, Жень, я тебе перезвоню, телефон садится. Ага, минут через 15. Мирон наклоняется, рукой, в которой держит телефон, подхватывает рюкзак, другую руку, с ключом, тянет к замку и замирает. Вновь появляется перекос. На этот раз справа. — Джет-лаг, — бормочет Мирон, зажмуриваясь. Ему жизненно важно хорошенько выспаться. Последние две недели он спал всего по 3, хорошо если по четыре часа в сутки. Организм, видимо, просто-напросто возмущенно орет хозяину, чтоб тот прекратил издевательство. Он смотрит на дверь: четкий, безупречный прямоугольник. Матерится, вставляет ключ в замочную скважину. Открывает замок. Входит. Нащупывает выключатель. Вспыхивают лампы подвешенной под потолком люстры. Зажигается и торшер у кровати в дальнем углу комнаты. Обычный номер. Безликий, стандартный. Сколько таких Мирон видел за последние несколько лет? Две односпальных кровати – сколько людей спало в них до него, сколько снов они видели, сколько раз тут трахались, сколько раз умирали… Стол в углу, маленький телевизор… И картина на стене напротив кроватей. Идиотский натюрморт с преобладанием желтого и оранжевого цвета: яблоки, бананы, апельсины. Под стеклом и висит криво. Стекло покрыто пылью. Он проводит по нему пальцами, смотрит на две параллельные полосы. На ощупь пыль кажется жирной, склизкой. «Как шелк перед тем, как начинает гнить», — приходит на ум. Мирон поправляет натюрморт. Он, конечно, не горничная, но физически не может находиться в одном помещении с криво висящей картиной. Поправив, он отступает на шаг и снова внимательно смотрит. «Если я ее сниму, то увижу невыцветший участок. Может, полезут и какие-нибудь жучки-червячки, как бывает, если выворачиваешь из земли камень». Он и сам не знает, откуда эта отвратительная мысль, но перед его мысленным взором возникают слепые белые черви, как гной, выползающие сквозь прямоугольник обоев, прикрытый картиной. Мирон закрывает глаза, глубоко дышит, считая до семи на каждом вдохе и выдохе. Дышит так пару минут и, когда вновь открывает глаза, всё в норме. Он сам в норме. Комната? Тоже. Картина? Висит прямо. Фрукты на картине? Омерзительны. Съешь один, и захлебнешься блевотиной. Мирон поворачивается к окну. В комнате не пахнет плесенью или пылью, но, как и всегда в гостиницах, воздух какой-то спертый. Он хочет открыть окно, чтобы проветрить, пытается поднять створку окна. Бесполезно. Окна заблокированы намертво. — Да блядство же, — с отчаянием в голосе говорит Мирон. Хуже пытки, чем спать в духоте может быть только сон в духоте после самолета. Пусть менеджер даст ему другой номер. Это, блять, ЕЁ ПРОБЛЕМЫ, где она его возьмет. Мирон подходит к двери, дергает несколько раз ручку — с каждым разом всё сильнее и сильнее. Дверь не открывается. Заблокирована намертво. Как будто замурована. Как будто он замурован в этой коробке без окон-без дверей. Мирон подходит к телефону, чтобы связаться с менеджером. Снимает трубку со старого телефона, подносит к уху. И роняет трубку на землю, сжимая голову — прямо в уши ударяет дикий крик смертельно испуганного человека. Этот крик несется не из трубки, его как будто излучают стены номера. Также как и желто-оранжевый цвет, словно комнату затягивает жирной, лоснящейся, светящейся плесенью. Мирон сглатывает, ощущая во рту сладковато-гнилостный привкус. Он достает из рюкзака телефон, пытается набрать номер - чей угодно, лишь бы услышать человеческий голос. Но сотовый не реагирует на его прикосновения. Мирон пытается снова вернуться к двери. При каждом шаге раздается чавканье. Воздух становится всё гуще. Как вода в болоте, нагретая, теплая, кишащая мелкими насекомыми — стоит открыть рот и они его заполнят, скользнут внутрь по пищеводу, будут поедать тебя изнутри. Заживо. Он стонет и опускается на пол, сжимаясь в комок. Мирону закладывает уши, он слышит тихий низкий гул как под линией электропередач. Его трясет. Привычное жужжание мобильника почти не различимо в этом гуле, видно только, как загорается экран. Вано. Он принимает вызов, не веря, что телефон отреагирует. Подносит телефон к уху. — Мирон! Мирон!!! - крик Вани доносится до него странно, глухо, — Что происходит, блять? Где ты? Мирон?! Подойди к зеркалу! К любому зеркалу подойди, блять, Мирон, скорее, сука, ПОДОЙДИ К ЗЕРКАЛУ!!! Прорывающееся рычание Охры немного приводит Мирона в чувство. Он практически на карачках выползает в коридор, с трудом, цепляясь пальцами, поднимается по стене до зеркала. Прижимается лбом к холодному стеклу. Прикрывает глаза ладонями, чтобы не видеть отвратительное желто-оранжевое свечение вокруг. Зовёт: — Охра... И видит стремительно приближающуюся из зеркальной глади фигуру. Они с Рудбоем сидят на полу в коридоре. Ванька босой, взъерошенный, в дурацких клетчатых штанах и футболке, через пол-ебала — отпечаток подушки. Бездумно щелкает зажигалкой. — Как, блядь, я теперь объясню, как я здесь оказался без паспорта и визы? — А как пришёл, — Мирон, морщась, делает еще один глоток из пластикового стаканчика, в горле до сих пор першит, — вернуться не можешь? Ваня скептически смотрит на него. Пожимает плечами, встает. — Ты куда? — Пойду поищу менеджера, которая тебе ключик дала, — не глядя на Мирона, сообщает он. Мирон, глядя, как в пальцах у Вани невесть откуда возникает опасная бритва, сглатывает и отворачивается. Хочу с ней поговорить.