Monstrum independens

Охра внимательно наблюдает за идущим рядом Мироном. Тот время от времени кидает взгляды на Ваню, думая, что он не замечает. Ваня и правда не замечает — в отличие от Охры. Мирон думает, Охра просыпается только во время концертов. Мирон еще очень плохо знает Охру. А еще Мирон хочет от Охры избавиться. Охра его пугает. Мирон думает, что сможет. Он думает, что тем самым поможет другу. Охру это смешит. Зарождающийся внутри смех бурлит, как будто пузырьки от шампанского, щекотно и весело. Охра с любопытством ждёт. Последнее выступление было пару дней назад. Мирон неожиданно позвонил, сказал, что надо кое-что обсудить. И сейчас ведёт Ваню куда-то. Шагает быстро, сосредоточенно, уйдя в свои мысли. Думает, что Охра крепко спит. Охра может его остановить прямо сейчас. Сказать правду. Что у Мирона ничего не получится. Что если Охра уйдет из этого тела — Вани не станет. Мало какое человеческое тело может удержать в себе таких, как Охра. И ни одно не выдерживает, когда такие, как Охра, из него уходят. Но Охре интересно. Мирон приводит его в заброшенный парк. Мокрые деревья. Полуразрушенное здание часовни. Охра втягивает в себя холодный сырой воздух, чуя запахи всего, что происходило тут раньше. И что тут до сих пор происходит. Отмечает, что надо бы потом выяснить, откуда Мирон вообще узнал про это место. И сказать, чтоб не смел сюда и носа совать. Окидывает взглядом полянку, куда идет Мирон и ему хочется захохотать в голос. Или прикрыть лицо ладонью, как делает Ваня. Фейспалм. Он прикусывает губу, чтобы сдержаться. Под с тщательной небрежностью рассыпанными листьями скрывается пентаграмма. Нарисованная солью. В центре лежит зеркало. Мирон проходит над пентаграммой, перешагивая зеркало, чтобы не раздавить, становится на самом краю. — Вань, иди сюда, — зовет он. Голос подрагивает — едва заметно. Ваня бы и внимания не обратил. Но Охра слышит эту дрожь в голосе. Идет к Мирону. Наступает на зеркало, то, не выдержав веса, трескается. Охра хватается руками за горло, хрипит и падает. Тишина. Охра лежит с закрытыми глазами и ждет. — Вано… — хриплый неузнаваемый голос Мирона нарушает эту тишину. Тихие шаги. Шорох ткани — Мирон присаживается на корточки. Тянет руку, чтобы дотронуться. Охра распахивает глаза и хватает его запястье. Крепко держит. Нажмет чуть сильнее - и кости сломаются, пропоров кожу осколками. — Ты думал, всё так просто? — улыбается он. От его улыбки Мирон бледнеет до синевы. Охра легко, текуче поднимается на ноги, рывком прижимает Мирона к стене, сжимая ладонью горло. Мирон пытается оттолкнуть его от себя. Давит на плечи. Пинается. Мог бы - впился бы в запястье Охры зубами. Охра не обращает на это ни малейшего внимания, вглядывается в лицо. Человеческий страх за свою шкуру знаком ему до последней капли. Страх за другого — это что-то новое. Интересное. — Эй, мужики, вы чего? Охра оборачивается, не отпуская горло Мирона. Незнакомый человек в спортивной форме. “На пробежку вышел”, — подсказывает ванина память. — Отпусти его, быстро! — жестко приказывает незнакомец. Мирон предупреждающе хрипит, но один взгляд Охры — и он умолкает. — А то что? — Охра насмешливо вскидывает бровь. Чувак, нахмурившись, шагает к нему. Сильное, спортивное тело. Ни разу не подводило до этого. Человек был уверен, что справится с хулиганом. До последнего шага. Пока в груди не становится больно. Он неверяще смотрит на раскрытую ладонь Охры. Смотрит на свое сердце, еще бьющееся на этой ладони. На “сарказм” капает кровь. Незнакомец прижимает руки к на груди, словно пытается зажать руками дыру. Грузно опускается на землю. Охра опускается рядом, раскрывает бритву. Прикладывает ее к губам умирающего. Наблюдает, как от последнего выдоха чуть запотевает лезвие. Бритва привычно тяжелеет в руке на мгновение, впитывая его в себя. — Зачем?! Блять, ну зачем?! Охра смотрит на Мирона. Тот сползает спиной по стене, не отводя помертвевшего взгляда с Охры. — Ты же… Ваня говорил… Ты же питаешься во время концертов! Это-то зачем?! Потому что это весело. Охра улыбается. Облизывает испачканную ладонь. Потом он прикажет Мирону всё забыть. Всё, кроме одного. Я не уйду.