Monstrum independens

Дима чистит зубы перед сном. Долго, сплевывая пасту в раковину. В висящее перед ним зеркало он старается не смотреть. Хуй знает почему, но ему в последнее время совершенно не нравится собственное отражение, кинешь лишь взгляд — и возникает какая-то смутная тревога. “Кризис среднего возраста”, — усмехается Дима, —“прямо как телка. Скоро ломанусь ботокс колоть и морду подтягивать”. Он бы любому прописал в ебальник за такие слова, но самому-то себе сказать можно. Укладывается в постель, долго ворочается, пытаясь уснуть, в итоге, плюнув, глотает таблетку снотворного, даже не запивает - разжевывает, кривясь от вяжущего привкуса лекарства. Хотел обойтись без этого — завтра нужно быть свежим, а после колес голова чугунная. Но лучше так, чем вообще всю ночь не спать, ворочаясь, чтоб наутро мелко трясло от усталости... Засыпает. Чтобы через час подскочить в постели. Не от кошмара. Диме не снятся кошмары. Кошмар у него происходит наяву — и вот сейчас Шокк про него вспоминает. Пиздец, как про такое вообще можно забыть, думает Дима. Он думает так каждый раз. Каждый ебаный раз. Ему хочется вбежать в ванную, к хуям расколотить зеркало, разбить руками в мелкую крошку ебучее стекло. Он встает с кровати — тело движется неохотно, после снотворного телу хочется спать, ему похуй на димины желания. Но из ванной доносится звук шагов, и Диме хочется завыть, забиться в угол, закрыть лицо руками и никогда не открывать. Но это бессмысленно. Это он тоже вспомнил. Охра появляется в дверях. Упирается обеими руками в проем, ухмыляется — от этой ухмылки внутри Димы каждый раз умирает что-то. — Ты, я вижу, уже всё вспомнил? А как же. Концерт Мирона пару месяцев назад, на который пошел Дима. Не мог не пойти. Знал, что это хуевая идея, что встретиться, наконец, лицом к лицу и поговорить — просто, блять, поговорить! — не выйдет. Возле сцены толпы народу — а за сценой, поди, не особо меньше, попробуй выцепи Мирона на пару слов. Но хуй с упадническим настроением, Дима летит в Москву, Дима берёт билет — не в фан-зону, боже упаси. Он не фанючка малолетняя, чтоб снизу, из зала в глаза заглядывать. Да и мало ли, вдруг узнает кто. Он не боится, что на него кто-то там посмеет кинуться — Дима просто не хочет, чтобы ему помешали. Весь концерт он не отрываясь, смотрит на сцену, хотя больше всего ему хочется орать во весь голос “Посмотри на меня, блять!!!”. В какой-то момент Шокку кажется, что его безмолвные крики слышат — только не Мирон. Его Бэк-МС. Рудбой ебучий. Он замирает на краю сцены, за маской не то что глаз не видно — даже лица, но у Димы полнейшее ощущение, что Охра смотрит прямо на него. И точно знает, на кого смотрит. После окончания концерта Дима пробирается к служебным коридорам. Он бывал тут раньше, помнит одну из дорог к гримеркам - долгую и извилистую, посторонний человек заблудился бы в этом ебучем лабиринте коридоров. Шанс, что он доберется до Мирона, мизерный, шанс на то, что Мирон согласится поговорить — и того меньше, но Диме плевать. В одном из узких коридорчиков ему преграждает дорогу Рудбой. Без маски, но всё ещё в мантии на голое тело. Шокк презрительно фыркает при взгляде на татуировки — у какого рукожопа бил, идиот... Упирается взглядом в лицо Рудбоя, который спокойно смотрит на него. — Куда собрался? — Дай пройти, урод. Рудбой, скривив губы, качает головой. Шокка начинает потряхивать. — Сука, я б тебе щас въебал с радостью, ты мне еще за сорванное интервью не ответил... Дай пройти, блять, у меня времени нет. Он пытается оттолкнуть Рудбоя — тот пусть и выше, но комплекцией явно слабее. Толчок не получается — Рудбой в ответ слегка пихает Диму, и тот летит через весь коридор, врезаясь спиной в стену. В голове от удара мутится, Дима пытается отдышаться. Рудбой подходит к нему, поднимает за шиворот - легко, как кутёнка, толкает ближайшую дверь. Затаскивает туда Диму и впечатывает лицом в зеркальную дверь какого-то шкафа. Диму мутит. Он пытается дернуться, стряхнуть с себя руки Рудбоя, но у него не получается. Вообще не получается пошевелиться, словно тело ему не принадлежит. А еще он слышит голос Рудбоя. Видимо, об стену его ебануло куда сильнее, чем показалось, потому что он слышит этот голос то за спиной, то из зеркала. — Ну вот что с этой сукой делать? — Я его заберу. — Ты себе как это представляешь? Пошел человек поговорить с Окси и исчез? — Никто не знает, что он сюда пошел. Что он здесь был. Он же никому ничего не сказал, — вкрадчивый смешок звучит у самого уха, и Диму продирает крупной дрожью, — он же гордый, правда, Димочка? Рудбой молчит. Шокк не понимает, что за хуйня происходит, но чувствует, как Вано колеблется. И Диме очень страшно. ОЧЕНЬ. До такой степени страшно, что он готов начать скулить, чтобы его отпустили. Потому что чувствует, как Рудбой его держит, крепко, обеими руками. И что в то же время димино лицо трогает чья-то нечеловечески горячая ладонь. Словно кто-то, стоящий прямо перед ним, протянул руку. — Мирон не обрадуется, — помолчав, говорит Рудбой. Будто сам себя уговаривает — хотя всё уже решено. — Мирону знать не обязательно. Обжигающие пальцы опускаются с лица на горло. Дверь открывается с таким обыденным звуком, что сейчас это кажется даже неуместным. — Ты где потерялся, Вань? — знакомый голос, в котором сквозит лихорадочное веселье. Как всегда после концерта…. Дверь хлопает, шаги всё ближе. Совсем рядом стоит. Смотрит. Дима изо всех сил пытается повернуться, чтобы хотя бы взглянуть в знакомое лицо. Не может. — Охра, не трогай его, — мягко говорит Мирон. — Он того не стоит. Руки Рудбоя разжимаются, отпуская. Дима отстраняется от зеркала — и видит Охру. Диму отпустили. Тогда. Дима и вовсе забыл, что был на концерте. О том, что было после. Забыл, как, онемев, смотрел на ухмылку монстра. Охра ему напомнил, когда пришел в первый раз. И во второй И в третий. Ему нравится играть с диминой памятью. Дима вжимается в стену спальни. — Мирон запретил тебе меня трогать, — хрипит он. Это Дима уже говорил. И знает, что услышит в ответ. — Так я тебя и не трогаю, — смеется Охра. Ему и не нужно прикасаться к человеку, чтобы сделать больно. Ваня вытирает руки вафельным полотенцем, берет с края раковины чашку с кофе. Смотрит на Охру — тот салютует своей чашкой в ответ. — Он опять всё забыл? — Конечно. А потом опять вспомнит. — Это жестоко, — задумчиво говорит Ваня, скорее себе, чем Охре. Но тот всё равно реагирует. Ему любопытно. — Ты против? Ваня смотрит на отражение. Криво усмехается и качает головой. — Нет.