Monstrum independens

Порчи растерянно наблюдает за мечущимся по гримерке Рудбоем. Тот в очередной раз лихорадочно перетряхивает сумку, рюкзак, выдыхает уже знакомое Порчи «С-с-с-ука!» под нос, падает на диван, закрыв лицо татуированными руками. Чтобы через пол-минуты вскочить и проделать всё заново. Шипя себе под нос ругательства. Порчи не знает русский, но понимает, что Рудбой страшно матерится. Надо будет выяснить у него значение некоторых слов… Ну, потом как-нибудь. Не сейчас. Чувак явно близок к истерике, ему не до того, чтобы учить португальца русскому мату. Окси закрывает за собой дверь гримерки. Что-то тихо спрашивает у Рудбоя, тот отрицательно качает головой. У Мирона очень странное выражение лица. Порчи недоверчиво вглядывается. Мирону как будто… страшно? Да ну нахуй. Не может такого быть. Нет, серьезно, Окси выглядит так, словно ему сообщили что-то невероятно ужасное, и он лихорадочно прикидывает, как быть. — Whats up bro? — не выдержав, спрашивает Дарио. — Something wrong about the concert?? Окси прислоняется спиной к двери гримерки, ожесточенно трет пальцами лоб, словно безуспешно пытаясь разгладить морщинки над переносицей. — Rudeboy left his mask and robe somewhere, — глухо говорит он. И молчит. И Рудбой молчит с похоронным лицом. Только зажигалкой нервно щелкает. Как будто Окси это сказал, и Порчи должен сразу всё понять. Ок, бэк-МС проебал свою маску. И что? Ну неприятно, да. Но всё равно в итоге личность Охры раскрыли бы — да хотя бы по тем же приметным рудбоевским татуировкам. Кто-то же рано или поздно сложил бы "два и два". Порчи скорее удивлен, что этого до сих пор не произошло. — Fuck, It's a bullshit. — осторожно говорит Дарио. — But let him get on stage without the mask anyway... Мирон и Рудбой одновременно вскидывают на него глаза. Смотрят одинаковыми взглядами, в которых прямо сочувствие даже какое-то читается: «Да ты ебанулся, мэн?!». Порчи чувствует нарастающую сквозь растерянность злость. Никому не нравится быть идиотом… И когда на тебя смотрят так, словно ты сказал невесть какую дурость. Да еще и не объясняют нормально, в чем дело. Мирон устало вздыхает и, не глядя на Рудбоя, тихо говорит. Тот отчаянно мотает головой, почти выкрикивает что-то. Порчи хмурится — ему кажется, что из рудбоевских слов он понял одно. "Голод". Да что, блять, тут происходит?! — Ваня! — Окси повышает голос и Рудбой затыкается. В безмолвном отчаянии смотрит на Мирона и снова прячет лицо в ладонях. Толпа кричит, танцует, прыгает, вскидывает руки с мобильными телефонами. Биты качают. Окси читает, говорит с залом. Досадливо бьет себя ладонью по лбу, когда забывает слова. Но всё равно - отличный концерт. Только что-то не так. Чего-то не хватает. Или кого-то. Порчи фыркает от этой мысли, переводит взгляд на Рудбоя, подошедшего к столу за бутылкой воды. В обычном лонгсливе с закатанными рукавами на сцене он выглядит как-то чужеродно. Порчи привык к его маске, черной мантии с накинутым капюшоном… Рудбой, видимо, тоже к ним привык. Порчи кажется, что ему пиздец как некомфортно находиться на сцене вне привычного образа. Он даже двигается по-другому. И татуировки двигаются. Порчи таращится на руки Рудбоя. Он готов присягу на Библии дать, что видел, как чернила под кожей Рудбоя плавают, перетекают, меняя узоры. Дарио переводит взгляд на лицо Рудбоя. Тот пристально смотрит ему в глаза. Как-то криво усмехается и отходит. Порчи открывает дверь гримерки и замирает. Рудбой стоит, прижав Окси к стене, сжимая ладонью горло. Шипит прямо в лицо. Мирон не пытается вырваться. Смотрит Рудбою в глаза, что-то спокойно говорит. Успокаивающе так. — Men, what the fuck are you... — начинает Порчи и замирает. Потому что Рудбой резко разворачивается к нему. Отпускает горло Мирона — тот по-прежнему висит в воздухе. Как приклеенный к стене. Порчи смотрит в лицо Рудбоя и судорожно пытается вспомнить молитву. Любую. Не получается. В голове пусто. Нет ничего, кроме дикого страха. На него, оскалясь, надвигается тьма. У которой тело Рудбоя — но под кожей змеино переливаются чернильные узоры, быстро, хаотично, словно под кожей что-то кипит. Страшно. У тьмы лицо Рудбоя – но глаза не его. Черные провалы в ничто, в пустоту, где нет ничего, вообще ничего, кроме твоих криков. И улыбка не его. Акулий оскал треугольных зубов. Которые сейчас сомкнутся на горле. Окси кричит в спину тьме: — ВАНЯ!!! И монстр резко останавливается. Дарио сползает спиной по двери на пол. Ваня помогает Мирону перенести отключившегося Дарио на диван. — Он что-нибудь вспомнит, когда очнется? — помолчав, спрашивает Мирон. — Решай сам, — Ваня зябко поводит плечами. На него накатывает страшная усталость, тело как чугунное, даже язык с трудом ворочается. Так всегда, когда ему удается перехватить контроль у Охры. А у озверевшего от голода Охры, разъяренного, раздразненного близостью — и недоступностью — еды, перехватить контроль вообще ни разу не удавалось. Гордись собой, Ваня, хуле. — Лучше бы нет… — Мирон как-то горько хмыкает. Садится в ноги Порчи, откидывается на спинку дивана, закрывает глаза. Ваня кивает. Натягивает куртку. — Может, всё-таки не пойдешь? — с безнадежностью в голосе спрашивает Мирон, когда Ваня уже берется за дверную ручку. — Следующий концерт послезавтра, мы найдем маску. Охра сможет выйти. Поесть. Ваня утыкается лбом в дверь. У него совсем не осталось сил. —Хорошо. Не пойду. — вкрадчиво тянет Охра, оборачиваясь, и Мирон вздрагивает всем телом. Кого из своих ты мне отдашь? Охра щерится. Мирон сглатывает, глядя на этот бешеный оскал, но твердо качает головой, стискивая зубы до выступающих желваков. Никого. Охра улыбается. Понимающе. Накидывает капюшон куртки. — Скоро вернусь.