Monstrum independens

Май в Киеве — лучший месяц. Так говорил Ване Мирон, и Ваня, в общем, склонен с ним согласиться. Тем более теперь, когда получилось самому выбраться, и он разглядывает город из окна машины. Мирон не дает ему посидеть ни минуты, сразу тащит куда-то гулять. — На Труханов остров поедем, — заявляет он, уточнив у Натальи. Хозяева квартиры явно уже составили культурную программу. — На ночь глядя? — улыбается Ваня, копаясь в рюкзаке в поисках чистой футболки. Мирон веселый — но не лихорадочно-нервическим весельем, на которое порой и смотреть-то страшновато, а просто — веселый. Отдохнувший. Наконец-то расслабившийся. — Так самое время, — разводит руками Мирон. На такси добираются до нужного места. Идут по длинному мосту, хохоча и переговариваясь, Ваня с сожалением думает об оставленной дома камере. Наступают сумерки, за спиной потихоньку загораются огни города, откуда-то доносится звон колоколов. — Тут Лавра недалеко, — говорит кто-то Ване. — Если подальше пройти, вон в ту сторону, ее даже видно будет. И памятник Родине-матери. Ваня рассеянно кивает. Ему хорошо и спокойно. Охре вроде бы тоже — он как-то притих. Не спит, это точно, вроде бы с любопытством смотрит вокруг. “Ты был тут раньше?” — спрашивает Ваня, но ответа так и не дожидается. Они располагаются где-то на берегу, людей вокруг много. Компании, шумные и не очень, парочки, семьи гуляют… К ним с Мироном прибиваются две девушки - или они были с самого начала? Ваня уже и не помнит. Похожи как сестры, темноволосые, темноглазые, белокожие, словно еще и не успели загореть. Хотя не мешало бы, а то и кожа и волосы в сумерках кажутся прямо зеленоватыми... Мирон с одной уже обнимается, что-то шепчет на ухо, смеется, целует в шею. Ваня стаскивает кроссовки и носки, ему хочется пройтись босиком до воды. Он идет по влажному песку и вдруг на что-то наступает, ногу прошивает резкая боль. Ваня охает, и пытается разглядеть — что это за колючая дрянь, не проколота ли ступня. — Это рогульник, — журчит за спиной чей-то голос. — Рогульник? — уточняет Ваня, разглядывая девушку и улыбаясь. Значит, бросила подружку — или все-таки сестру? — на Мирона и за Ваней пошла. Что ж, Ваня совсем не против. — Чертов орех, ну или чилим, — улыбается в ответ девчонка. — Больно, но не смертельно. Тонкие пальцы касаются ваниной шеи, губы обжигает поцелуем, голова идет кругом. Рядом плещет вода, прохладная, темная, еще немного и Ваню затопит, как прохудившуюся лодку. Но Ваня не против — Ване охуеть как хорошо. — Идем, — тянут его за рукав ветровки, — идем за мной… Ваня послушно делает шаг следом и чертыхается — в многострадальную правую ступню опять впиваются шипы. Это малость приводит в чувство, он осторожно снимает со своих плеч прохладные руки. — Погоди, обуюсь только. Ваня возвращается к оставленным на песке кроссам, обувается. Мирон увлеченно целуется со своей красавицей, его смело можно покинуть на какое-то время и заняться… хм, своей личной жизнью. Далеко собрался? — тихо фыркает Охра. Ваня даже вздрагивает от неожиданности. Позови Мирона. “Не видишь — занят он. Дай человеку отдохнуть” Позови его. На минутку. Потом будете отдыхать, раз уж так хочется. Ваня настороженно хмурится — в голосе Охры отчетливо слышится веселье. А чувство юмора у Охры крайне своеобразное, Ваня в этом уже не раз убеждался. — Мирон! — ему приходится позвать несколько раз, прежде чем Мирон прекращает увлеченно сосаться с барышней и подходит к Ване ближе. — Ну что, блин, еще? — с заметным раздражением спрашивает он. — К Охре претензии, не ко мне — огрызается Ваня, наблюдая за девушкой на берегу. Лишь бы не обиделась и не свалила, у Вани горячее желание познакомиться с ней сегодня поближе. И не раз. Но та терпеливо ждет, к ней подходит вторая, что целовалась с Мироном. Они шепчутся, бросая на парней лукавые взгляды. Охра шагает Мирону за спину, накрывает сухими горячими ладонями глаза. — Смотри на них. Через мои руки смотри. Мирон смотрит. Ваня тоже. Красивые девушки. Темные волосы развеваются, приподнимаясь над головой и плечами, но не от ветра, а будто бы плавают под водой. С прозрачной, молочно-белой кожей, светящейся в сумерках. Вместо джинсов и футболок — какие-то полусгнившие лохмотья. У той, что стоит к ним повернувшись, через обрывки одежды хорошо видна спина. Точнее, то, что ее нет. Ваня даже издалека хорошо видит полусгнившие внутренности: позеленевшие легкие, небьющееся сердце, еще что-то, во что вглядываться совершенно не хочется. — Нравятся? — лениво спрашивает Охра. Ласково машет рукой девушкам, те, замерев, смотрят на него — а потом исчезают в тени деревьев. — Я же… Блять, я же с нею целовался! — Мирон торопливо зажимает рот ладонью, отбегает к кустам и сгибается пополам. Ваня тоже чувствует подкатывающий к горлу кислый комок, с трудом сглатывает, дышит часто и глубоко, чтоб отпустило. — Предупредить не мог?! Конечно, мог. Но это было так забавно.