Monstrum independens

Мирон смеется, глядя на открывающего дверь балкона Диза. Тот вдохновенно матерится сразу на двух языках, с каким-то священным ужасом в глазах глядя на клубы пара изо рта. Да, Омск тебе не Лос-Анджелес. В номере орет музыка, “Розовое вино” по 15 кругу, Женя танцует с Порчи, хватает Диза за руку, тот снимает всё это на телефон… Мирон смотрит на Ваню. Рудбой сидит на диване, смотрит невидящим взглядом куда-то в стенку, уже несколько минут судорожно мнет в пальцах потухшую сигарету. Не нравится Мирону его состояние. В Киеве он был такой же, Мирон списал это тогда на усталость от затянувшегося тура. Но между Минском и Омском перерыв большой, Рудбой должен был нормально отдохнуть, а он сидит мрачный, нахохлившийся, и старается не пересекаться взглядом с окружающими. Мирон вглядывается в лицо Рудбоя, пытаясь понять — это Охра или все-таки Вано? Мирон пересаживается поближе, подталкивает друга локтем в бок: — Ты чего такой? — Какой? — глухо спрашивает Вано, всё так же таращась в стенку. Скоро дырку там просверлит, ей-богу. Мирон пожимает плечами, забирает у него сигарету — Рудбой ее в труху сейчас покрошит. Не то чтобы они так трепетно относились к порядку в гостиничном номере, изломанная сигарета — это самое невинное, что могло тут остаться после афтепати. Просто напрягали беспокойные движения Рудбоя. — Нервничаешь, — просто отвечает Мирон. — Что-то не так? — Да всё так. Всё вообще охуенно. На последних словах голос Вани срывается на шипение, слышное только Мирону. Значит, психует все-таки не Рудбой. Охра. Блять, а ведь какой мирный был вечер... — Что не так? — Мирон тщательно следит, чтобы голос звучал спокойно. Не стоит сейчас привлекать к ним лишнего внимания. Благо, разъяренное шипение Охры слышно только ему самому и Ване. Всё отлично, Мирон, как иначе. Ты же любишь новые интересные знакомства. Ты их везде умудряешься найти, даже в глухом лесу. Полтергейст, лесные духи, шаманы, утопленницы, ифрит... Сколько можно, блять?! Договор мы заключили, но ты не задумывался, что рано или поздно мне может надоесть вытаскивать тебя из этой ебани, в которую ты все время по собственной воле суешь свою тупую бошку?! Мирон озадаченно слушает эту тираду. Нет, они, конечно, с Охрой периодически… конфликтовали, но вот чтоб он так злился и дергался, без очевидной причины — это впервые. Без причины. Ифрит. Что, блять? — Какой ифрит? — тупо спрашивает Мирон, глядя на Охру. Тот, которого ты сам пригласил. Сюда. На мою, блять, территорию! И даже меня не спросил! Спрашивать? Тебя? Кто из вас кому хозяин, хабиби? В мысленный диалог вдруг вклинивается насмешливый вкрадчивый голос. У Охры судорожно кривятся губы, в зрачках темным вихрем полыхает бешенство. Мирон узнает этот голос, пусть он сейчас звучит чуть по-другому. Мирон оборачивается. Дизастер улыбается, обнимая Женю и Порчи за плечи, не глядя на Мирона и Ваню. Что-то кричит в камеру телефона. У меня нет хозяина У тебя даже тела своего нет Пусть так. Но это моя территория Меня пригласили Он не знал, кто ты А ты знаешь? Знаю, пустынная тварь. Я убивал таких как ты Может, и сейчас хочешь попробовать? Голоса в сознании Мирона сливаются в один, неразоборчивый, в голове сплошное низкое гудение, даже зубы ноют. Мирон пытается встать с дивана, уйти из номера, увести Женю и Порчи, но в запястье ему впиваются татуированные пальцы. — Только посмей, — цедит сквозь зубы разъяренный Ваня, — только, блять, посмей съебаться и оставить меня тут одного с… этими. Мирон падает обратно в кресло. Тянется за бутылкой, стоящей на журнальном столике: — За дружбу народов? — громко предлагает он в потолок. Дизастер оборачивается. Смеется, поблескивая белыми зубами, подходит ближе, берет из рук Мирона бутылку, смотрит в упор на Ваню. На Охру. — Друг моего друга — мой друг. Так ведь?