Monstrum independens

Ваня бродит по старым мощеным улочкам небольшого европейского городка, фотографирует, курит, пьет кофе. Ему хорошо. Охра сыт и доволен, Ваню не дергает, только изредка смешно комментирует что-то — кажется, он бывал здесь раньше. Здесь или в похожем месте. Как быстро человек ко всему привыкает. Например, к тому, что собственное тело теперь приходиться с кем-то делить. С кем-то, кто любит охотиться на людей — а ты ничего не можешь поделать. Только постараться максимально обезопасить тех, кто тебе близок, и смириться с тем, что другим ты помочь не сможешь. Охра забирает какую-то часть сущности, сознания — Ваня даже в собственных мыслях старательно избегает говорить “души” — и Рудбой ему за это благодарен. Ведь так действительно проще. Можно спокойно дышать, улыбаться, просыпаться утром, бездумно радоваться жизни — и не думать о тех, у кого эту жизнь отняли его же руками. Если это нужно для того, чтобы Охра оставался спокойным и умиротворенным — пусть так и будет. Он усаживается за столик, заказывает бокал пива. В затылок тупой иглой впивается чей-то взгляд, Рудбой передергивает плечами и оборачивается. Пестрая толпа туристов, просто отдыхающие. На Ваню вроде бы никто не смотрит, но он всей кожей ощущает чужой недобрый взгляд. Ваня допивает пиво быстро, без удовольствия, беспокойство зудит как комариный писк, даже отмахнуться хочется. Рудбой встает, подхватывает рюкзак и быстрым шагом скрывается в лабиринте узких улочек, подальше от нахоженных туристических троп. Слышит за спиной далекие тяжелые шаги. “Охра!” Что? “Кто идет за мной?” Молчание. Я никого не вижу. Ваня еще раз оборачивается. В переулке мелькает темная вытянутая фигура, в сумерках не очень хорошо видно, кто это. Издалека — похоже, обычный местный житель, в старомодном темном костюме. Он идет за Ваней, медленно, неотвратимо. Ваня чувствует, как по спине, несмотря на прохладный свежий вечер, начинают противно скользить капли пота. “За нами идет человек. В переулке.” Я никого не вижу. Ваня готов поклясться, что в голосе Охры звучит растерянность. “На гробовщика похож”, — приглядываясь, добавляет Рудбой. Ваню обдает жаром, он спотыкается, хватаясь за дверь небольшого магазинчика с пустой зеркальной витриной. Спокойствие и расслабленность Охры сметает волной, он страшно зол. И кажется, напуган. Да быть такого не может... Где он? “Да вон, за нами идет”. ПОКАЖИ Ваня показывает рукой на прохожего, чувствуя себя невероятно глупо. Не отходи от зеркала Ваня влетает в витрину, падает. Никакого звона осколков и боли. Оглядываясь вокруг, Рудбой понимает почему — он вовсе не в витрину влетел. Охра вышвырнул его из тела в зеркало, как в тот раз, когда запер там в наказание. Только сейчас всё по другому. Ваня стоит как у огромного окна, наблюдая, как к нему к Охре неторопливо подходит длинная фигура. Костюм с иголочки, красный галстук, вот только лица у прохожего нет и руки неестественно длинные. Охра, сгорбившись, выжидает, в руке поблескивает бритва. Кадр из хоррора. Фредди против Джейсона, Чужой против Хищника. Ване не смешно. За его спиной клубится мерцающий туман. Сделай шаг назад, подальше от стекла — и утонешь, не выплывешь и вытащить будет некому. За стеклом — драка, бескровная, но страшная. Движения такие быстрые, что человеческому взгляду уследить невозможно. Ваня защищен зеркалом, но ему так сука страшно, что невозможно даже крикнуть. Хочется упасть на землю и отползти прочь. Подальше от бушующего, разъяренного хаоса за тонким стеклом, не щадящего ничего и никого. Всё заканчивается быстро, так же как и началось. “Гробовщик” с рассеченным горлом медленно тлеет на земле, тает, как грязный снег, из раны на горле сочится что-то черное. Ваня не хочет вглядываться. Охра стоит, пошатываясь, разглядывая руки, затем медленно разворачивается к зеркалу. Подходит, глядя прямо в испуганные глаза Вани, прижимает к стеклу ладонь. Ваня идет в сторону гостиницы, его коротит от ощущений. Он трясется от слабости, как будто медленно и неотвратимо истекает кровью, теряя с каждым шагом драгоценные капли. “Кто это был? Охра? Кто?” Мортус. Хотел доделать то, что у них не вышло в прошлый раз. Сумел зацепить. У Вани перед глазами вихрь картинок, калейдоскоп из чужих жутких воспоминаний, в которые лучше не смотреть, чтобы не сойти с ума. Охра обычно не пускает Ваню к себе, но сейчас не в состоянии контролировать. “Нам нужно на охоту?” Ваня впервые говорит “нам”, даже не замечая этого. Нет. Молчание. Не смогу. Ваня скрипит зубами, расталкивая людей, столпившихся перед дверями клуба. Потом разворачивается и смотрит на афишу. Его осеняет идея, дикая и, наверное, нелепая. Но она срабатывает. Ваня не знает название группы — и не вспомнит его потом. Толпа дышит, тянет к сцене руки, поет и танцует, как единое целое, чужой восторг можно черпать ладонями — что Охра и делает. Ваня чувствует его эйфорию и смеется в голос. Как будто ребенка запустили в кондитерскую и сказали — бери что хочешь и сколько хочешь. Мокрая после прошедшего дождя мостовая поблескивает в свете фонарей и свете фар проезжающих мимо машин. Морось оседает на коже, приятно охлаждая после духоты и давки в зале. Ваня жадно втягивает влажный воздух, достает сигареты, зубами вытаскивает из пачки одну. Охра чуть слышно мурлычет привязавшийся мотивчик. Довольный. Ваня фыркает, давясь дымом: “Понравилось? Еще хочешь пойти?” Хочу. Но не так. “А как? В консерватории на стульчике сидеть?” Нет. Я хочу на сцену. Там можно собрать больше. Ваня категорически мотает головой. “Ну, это без меня!” Посмотрим. Охра улыбается.