Monstrum independens

Дорога — это безвременье. Ты уже не здесь, но еще не там, минуты и часы скользят, как песок, сквозь ладони, а ты можешь только смотреть в окно на расстилающуюся под колесами дорогу, бездумно смотреть на синие сумерки, заснеженные деревья. Впрочем, ехать вот так, как они сейчас, совсем даже не скучно. Все спят, кроме них троих. В салоне сигаретный — и не только — дым, Порчи достает очередную бутылку красного вина — вроде бы подарок фанатов после концерта. А может быть, и нет. Они не помнят. Рудбой с видом знатока, зажав в зубах сигарету, рассматривает этикетку. — Под красное вино нужен сыр и дичь. Мирон шарится в пакете и достает сыр косичкой. — Пойдет? — ухмыляется он. — А дичь? —придирчиво спрашивает Ваня. — А дичь на ютубе сейчас какую-нибудь включим. Первым попавшимся видео оказывается обзор Бэд Комедиана на “Синевир”. Парни укатываются, ржут, Порчи растерянно смотрит на них и просит переводить. Они честно стараются, то и дело фыркая и останавливаясь чтобы прохохотаться. На слове “песиголовцы” и том, как его произносит Евген, их срубает окончательно, они ржут до слез, задыхаясь и хватаясь за живот. Порчи подчиняется этой истерике. — Песиголовцы… — тянет Мирон, потирая переносицу, — пиздец, это ж надо такое выдумать… Что именно? Мирон поднимает взгляд на Охру. Тот встречает его взгляд с нечитаемой легкой улыбкой, тянется к сигаретам и зажигалке, лениво закуривает. — Существа забавные, — Мирон смотрит на разноцветные струйки колечки дыма, поднимающиеся к потолку. Забавные, говоришь? Охра наклоняется к Мирону и выдыхает дым тому в лицо. По-прежнему сумерки — только не заснеженные, не за окном машины. Вокруг лес, такой жаркий и влажный, как он в сауне оказался. Деревья какие-то странные, правда. Мирон оглядывается, присматривается и, наконец, соображает — это не деревья, это гигантские папоротники. Неподалеку от него пасутся олени, не пугаясь и не обращая никакого внимания. В воздухе удушливая сладость от огромных цветов. Над головой что-то хлопает и Мирон инстинктивно пригибается, провожая взглядом стаю летучих мышей. “Это всё не-по настоящему, — говорит себе Мирон, — это просто видение. Очередная шутка Охры” Это звучит неубедительно даже для него самого — как и всегда. Слишком правдоподобные и яркие видения умеет насылать Охра. В кустах позади Мирона раздается треск. Судя по звукам, идет кто-то… большой. Явно больше оленя. Птицы, резко и пронзительно крича, поднимаются в воздух испуганные. Мирон смотрит. Из зарослей выходит существо. Высокое, раза в два выше обычного человека и такое мускулистое, что любой обожравшийся стероидами бодибилдер на его фоне показался бы немощной тонкой веточкой. У существа человеческое тело — но собачья голова. огромная, лохматая, с клыками в палец длиной. Мирон даже с такого расстояния между ними чувствует, какое зловонное у твари дыхание. Олени пугаются и сбегают. Пытаются сбежать, но существо двигается с невероятной скоростью, оно только выглядит неуклюжим и нерасторопным. Неуловимый глазом рывок — и вот уже в ручищах у твари бьются два оленя, которым расшибают головы ударами о землю. “Как будто воблу об стол постучал” — всплывает в голове невольное сравнение и он фыркает. Существо резко поднимает окровавленную пасть от туши и настороженно смотрит в сторону Мирона. Легко, текуче поднимается и делает шаг вперед, осторожный, обнюхивает воздух. Скалится. В зубах застряли ошметки мяса, на морде — кровавые потеки. Мирон шагает назад и натыкается на кого-то. Оборачивается в панике. Охра улыбается. Что, уже не кажется забавным? — Так они… настоящие? — Мирону хочется говорить как можно тише, чтобы кошмарная тварь не слышала его голос. Даже рядом с Охрой ему невыразимо жутко. Когда-то были настоящими. В голосе Охры звучит неподдельная печаль. Дети Инпу, хранители мертвых. Раньше люди отдавали им своих умерших, потом перестали. И они ушли. Существо уходит в заросли, утаскивая за собой туши оленей. — Ушли? Куда? — хрипло спрашивает Мирон. Охра не отвечает.