Monstrum independens

— Это называется “люстра”. Ваня переводит взгляд на невысокого худого человека, стоящего на краю манежа с охапкой чего-то непонятного в руках. Он с едва заметной улыбкой смотрит на ошарашенного Ваню. — Вот это — люстра? — уточняет Ваня, для верности тыкая пальцем в здоровенную штуковину из толстых железных труб под зеленым брезентовым куполом цирка. — Ну да, ее так называют. Она не светит, конечно, сам видишь. К ней весь аппарат крепится. Ну, лонжи, трапеции, рамки, канаты… — доброжелательно поясняют Ване, видя его непонимающий взгляд. Ваня угукает. — Помочь? — спрашивает Ваня и осекается от доброй, но насмешливой улыбки. Снисходительной, словно с несмышленышем говорят. — Реквизита не должны касаться чужие руки. Железное правило. Гуляй, малыш. На “малыша” Ваня не обижается и уходит с манежа. Он здесь совсем чужой, в этом цирковом городке — и ощущает это необычайно остро. Так же остро, как запах цирка. Кому пришла в голову идея добавить в уже почти снятый клип кадры, снятые в настоящем цирке, в передвижном шапито, Ваня уже не помнит. И кто договаривался с цирковыми — не знает. Достаточно того, что им разрешили прийти, посмотреть на репетиции со стороны, поснимать что-то... Ваню уже загримировали, а вот с Саней работают куда дольше. И неудивительно — с одними линзами наверняка минут сорок провозятся, так что у Вани есть время прогуляться. У Охры есть время. Он не перехватывает контроль, даже не пытается, Ваня просто чувствует сейчас его интерес, чужое спокойное любопытство. Словно хищная темная тень скользит под поверхностью воды, не выныривая наружу, но ты видишь ее и знаешь, что она близко. Ваня выходит покурить на улицу, щелкает зажигалкой. Осторожно курит, стараясь не смазать сигаретой черный грим, покрывающий губы. Возле циркового заборчика, около кустов сирени суетятся несколько человек, Ваня идет посмотреть. В земле вырыта пара ямок, небольших, с почтовый ящик размером. Женщина осторожно укладывает туда что-то невесомое, поблескивающее… и начинает засыпать ямку землей. Рядом еще человек, тоже осторожно кладет свернутую ткань в землю. — Что вы делаете? — не выдержав, спрашивает Ваня. Женщина смотрит на него, весело улыбается. Кажется, Ваня видел ее на манеже, воздушная гимнастка, что ли... — Хороним старые костюмы, в которых на манеж выходили, — низким хрипловатым, прокуренным голосом отвечает она и смеется. — Чтобы новые лучше служили. — Просто выкинуть нельзя? — Ване любопытно. Охре тоже. Женщина качает головой, жестом просит сигареты, Ваня подносит ей огонь. — Нельзя, — наконец, серьезно отвечает она. — То, в чем выходили на манеж, надо уважать так же, как и его. — Ва-а-ань! Ваню нетерпеливо зовут, машут из дверей. Они немного снимают на манеже, в коридорчике цирка, чтобы было из чего выбрать. Цирковые с доброй усмешкой поглядывают на “злых клоунов”, предлагают попробовать поработать коверными на досуге. Ваня с Сашей отшучиваются. Когда съемки окончены, Ваня снова идет к манежу. Его туда будто тянет магнитом. Он смотрит на репетирующих гимнастов, летающих под самым куполом, так легко, так красиво, будто это вовсе и не люди, а кто-то другой, в чьей крови намного больше воздуха и света. Свободные и изящные, как птицы. Крик раздается неожиданно — стоящий рядом с ним немолодой уже человек кричит от ужаса, глядя вверх. Ваня только потом понимает, что он увидел и понял, то, что случится, намного раньше Вани. Один из гимнастов, неловко извернувшись, падает вниз, с высоты в пару десятков метров. На сиденья зрительного зала. Охра перехватывает контроль — в кои-то веки Ваня не сопротивляется. Ване страшно, он не хочет слышать крики людей вокруг, бегущих из коридоров к арене, не желает слышать дикие вопли изломанного человека, вокруг которого сгрудилась толпа. Кто-то вызывает “Скорую”, лихорадочно твердит про врачей, уговаривает кричащего потерпеть. Охра хмыкает. Ему видно — человек не жилец. С такими травмами не выживают. И уходят тяжело и долго, в муках. Охра за несколько шагов чует эту боль, медленно, по каплям вытекающую из человека жизнь, у него даже во рту пересыхает от жажды. Он пытается подойти ближе — и замирает. Столпившиеся люди расступаются, пропуская невысокую хрупкую седую женщину в сером платье. Ее не видят — просто чувствуют приближение и неосознанно дают дорогу. Та медленно подходит к бьющемуся от боли человеку, присаживается рядом с ним на корточки, кладет ладони на голову. Охра слышит тихий шепот, и не может сдержать разочарованный вздох — жизнь человека покидает так быстро, что он не успевает ухватить ни капли боли из этого потока. Женщина вскидывает на него прозрачные серые глаза, укоризненно качает головой. Кто-то из толпы осторожно касается шеи замершего гимнаста. Прижимает пальцы сильнее, пытаясь нащупать пульс. — Всё, ребят, — говорит, помолчав. — Не надо “Скорую”. Пульса нет. Кто-то плачет в толпе, кто-то дрожащими пальцами нащупывает сигареты. В этой толпе тоже можно вытянуть многое, но Охра выскальзывает из нее. Он хочет пойти следом за женщиной в сером платье, но не видит ее, хотя она только что была рядом. Обидно… Ваню потряхивает от ужаса. Странные они, люди, думает Охра, он же совсем не знал этого человека, почему он так переживает? Охра тянется к ваниному сознанию, чтобы успокоить. Совсем чуть-чуть, незаметно... — Кто это был? Та женщина? — уже дома спрашивает Ваня, щедро наливая себе выпить. — Она его убила?! Охра разочарованно цокает языком. Ну, люди… Сколькому же Ваню еще придется учить. Не говори так. Это несправедливо. Человек не пережил бы эту ночь, ушел бы в страшной боли. Она превратила часы боли в секунду, дала уйти легко, забрала муки, которые он не заслужил... Подарила покой. Выпей за ее руки, Ванечка. Ваня пьет. Кадры, отснятые в шапито, в клип не включают.