Monstrum independens

Ваня не знает, что хуже. Приступы амнезии, когда не помнишь, где ты — или не ты? — был, что ты — или не ты? — делал. Или когда все-таки с душераздирающей отчетливостью помнишь. Когда ему разрешают присутствовать, а потом с ухмылкой наблюдают, как Ваня отмывает руки от липких темных пятен в раковине. Эффект леди Макбет, “Прочь, проклятое пятно!... Неужели эти руки никогда не станут чистыми?”. Парадокс, но бритва всегда чистая. Даже если Ваня берет ее руками, липкими от крови. Пятна очень быстро исчезают, тусклая сталь всё, без остатка, впитывает в себя. А еще лезвие такое острое, что порез не сразу чувствуется. Рудбой смотрит на свою разрезанную вдоль — от локтя до запястья — руку, на то, как быстро стягивается рана. Пробует еще раз и еще, уже не с бритвой — бесполезно. Рудбой хочет избавиться от Охры. Любой ценой. Он больше так не может. И не хочет. Если избавиться от этого непреходящего кошмара можно только сдохнув — что ж, Ваня не против. Уже не против. Вскрыть вены не вышло? Ок, попробуем по-другому. С таблетками тоже не получается. Как и с повешением, только задницу отбил. Больно и обидно. Ваня вылезает на крышу многоэтажки. Страха нет, внутри только злой азарт и нездоровое любопытство — и как же ты, тварь, мне помешаешь на сей раз? Срочно отрастишь на спине крылья? Я бы посмотрел... Прямо сейчас. Рудбой делает шаг вперед, закрыв глаза. И долю секунды верит, что у него получилось. Наконец-то получилось освободиться. Пока не приходит темнота. И боль. Выжить после падения с высоты — большая удача. Кто это сказал? Какой благодушный идиот? В чем именно заключается удача? В том, что твоя личная вселенная теперь состоит только из боли? Иногда она отступает, будто нехотя идет на уступки, давая Ване возможность вынырнуть на поверхность в безуспешной попытке глотнуть воздуха, а потом накатывает снова — с новой силой. Сквозь эту толщу, отрезавшую его от остального мира, до Вани доносятся обрывки чужих слов. Слёз. Шагов. “вряд ли сможет ходить” “мы не волшебники” “как же так, ванечка” Сердце, в отличие от остального тела, всё такое же здоровое. Целое. Размеренно стучит в груди, отмеряя оставшееся Ване время. Месяцы, годы, десятилетия, которые будут протекать совершенно одинаково. Может, Ване повезет, со временем он станет страдать меньше, только вот на ноги больше не встанет. Чтобы это осознать, впереди у Вани бездна времени. Без дна. Марианская, блядь, впадина. Масса свободного времени, чтобы, например, до мельчайшей трещинки на потолке изучить потолок своей палаты, до которой теперь схлопнулся его мир. Крайне увлекательное занятие — но других нет и не будет. Под обезболивающими становится чуть проще, можно попытаться догнать ту мысль, что маячит расплывчатой тенью на краю сознания, неуловимой, не дающейся в руки, ускользающей. Ваня зажмуривается изо всех сил, пытаясь сосредоточиться и понять. Изломанное во всех возможных местах тело неслышно воет, путая мысли, превращая их в ебучий лабиринт, но Ваня отчаянно пытается найти из него выход. Ответ звучит как насмешка, как заклинание обреченного человека, не желающего верить в кошмар, происходящий вокруг. Это — неправда. Это всё — не реально. Ваня стиснул бы сейчас голову, если бы мог, пытаясь нащупать в осколках памяти нужное слово. Оно острое, Ваня помнит, оно разрежет пальцы до кости, если дотронуться, но оно — ключ. Путеводная нить. Рудбой, наконец, вспоминает — или ему кто-то подсказывает, но неважно, вообще всё неважно, лишь бы кошмар прекратился. Ваня зовет. — Охра. Холодный ветер ударяет в лицо и Ваня торопливо отступает на пару шагов от края. Какое, оказывается, охуительное чувство — держаться на своих ногах. Послушные руки. И ничего, совсем ничего, не болит. Ваня шлепается задницей прямо на мокрую крышу, замерзшими пальцами нащупывает в кармане телефон, достает и вглядывается в черный экран, смотрит на отражение. “А ведь он изменился” — внезапно понимает Ваня. Черты — лица? морды? как вообще можно назвать то, что у Охры под капюшоном? — неуловимо поменялись. Да, не человек, это сразу видно. Но уж очень походит на самого Ваню. И интонации, блядь, знакомые. Как экскурсия? — Заебись. — Ваня тянется за пачкой сигарет, рассеянно прикидывая, сколько же он не курил, пока валялся на больничной койке. Ок. Пока ему казалось, что он там валяется. Всё равно по ощущениям как полгода. И сигарета в башку шибает так, словно и правда не курил сто лет, до головокружения. И зачем всё это было? — Я не хочу в один прекрасный день проснуться и увидеть, что ты сожрал кого-то из моих близких. Друзей. Родных. Охра вздыхает. С какой-то такой очень человеческой интонацией. Раздраженной, что ли. Я не трону твоих близких. Обещаю. Если взамен пообещаешь не лезть под руку. — Я не лез, — бурчит Ваня. — мне, знаешь ли, не в кайф на кровищу любоваться. Руки за собой мыть не забывай, кстати. Заебало уже. Ну, допустим. А ты прекрати пытаться… как это? Выпилиться? Ваня невольно фыркает. Слышит ответный смешок. Заебало уже.