Monstrum independens

Мирону всегда до чертиков интересно, кого может видеть Ваня. Кого видит Охра — и показывает Рудбою. Мирон нечасто, но замечает, как Ваня замирает на мгновение, увидев кого-то — или что-то — в толпе на концерте, на улице среди прохожих, в клубе... Еще реже отвечает на вопрос Мирона “Что это было?”. Чаще всего просто передергивает плечами и делает вид, что Мирону просто показалось. Очень-очень редко Охра отвечает. Мирону иногда немного завидно. Он самому себе в этом не готов признаться, но порой он завидует Рудбою. Не тому, конечно, что Ваньке приходится делить тело с каким-то непонятным существом, такому даже дурак завидовать не будет. Но, блядь. Ему ведь теперь открыто куда больше. Больше видеть, больше слышать, больше чувствовать, больше знать… За такое можно заплатить любую цену. Такие мысли нужно держать за семью замками, и уж тем более — не озвучивать их Рудбою. Но однажды Мирон проговаривается. По пьяни, это так себе оправдание, конечно, запоздало понимает он, видя мгновенно заледеневшие Ванькины глаза. Рудбой аккуратно ставит бутылку с пивом на стол, чертовски медленно разжимает пальцы на горлышке. Будто они прилипли к толстому стеклу — или просто-напросто его не слушаются. — Тебе, значит, завидно, — задумчиво повторяет он. Тихо и спокойно, но лучше бы выматерился в голос, заорал, расхуярил бутылку об стену — это было бы не так жутко. — Вань, ты не понял... — Мирон пытается объяснить, про мир, который открывается Ванькиным глазам. Видимо, объяснения очень хуевые, Рудбой коротко и зло смеется, выходит из комнаты, в ванной шумит вода. Мирон сам себе готов дать по башке. Ванька возвращается. Неожиданно успокоившийся и повеселевший. Отмахивается от путаных извинений, мол, проехали. — Вань, — снова начинает Мирон. — Спать ложись. Завтра вечером вернемся к этому разговору, — Ваня фыркает, подхватывая куртку. Смешок эхом отдается из зеркала за его спиной. Что так насмешило эту парочку, до Мирона доходит на следующий день, когда он выходит на улицу. С утра всё нормально: умыться, сменить линзы, завтрак… Нужно заехать в офис, Илюха просил, сколько можно откладывать-то… Мирон вызывает такси. Хорошо, что он не ездит на метро. Рехнулся бы сразу. Машина едет медленно из-за чертовых пробок, спешащих на улице людей видно хорошо. И не людей тоже. Мирон видит идущую в обход толпы по обочине дороги длинную фигуру, в лохмотьях, вытянутая по-собачьи морда испачкана в чем-то, похожем на грязь. По крайней мере, хочется думать, что это грязь. — Б-б-лядь! — Мирон трет руками лицо, но тварь никуда не исчезает. Плетется себе вдоль дороги. — Вы это видите?! — спрашивает он у таксиста. — Вижу что? — настороженно смотрит водитель. — Да вот же, прямо рядом с нами! — существо проходит аккурат рядом с машиной, Мирону чудится, что он чует сладковатый запах гниения через стекло. Машина резко останавливается. — Вылазь, — резко говорит таксист, — ненавижу, бля, наркоманов, упоролся, сука, с утра… Выходи из машины! Мирон выходит из машины. Сил спорить с водилой и качать права нет. Смотрит вслед существу с головой собаки, оно словно ощущает его взгляд и медленно оборачивается. Мирона продирает крупной дрожью, он торопливо отводит глаза и заходит в первый попавшийся магазинчик. Отходит в угол, достает телефон. Ваня смеется. Или Охра? Нет, точно, Рудбой. — Ну, как впечатления? — Что вы сделали? — Мирон трет глаза. — Твои линзы, — Вано даже не пытается скрыть ехидство, — Охра их в руках подержал… Не переживай, вечером снимешь. — Я их щас достану. — Попробуй, — легко соглашается Рудбой, — вместе с глазами разве что. — Блядь. — Да ладно тебе, — Мирон слышит щелчок зажигалки, как Ваня неторопливо затягивается. — тебе же было интересно… Где твое любопытство? Зассал? — Обиделся? — в тон Рудбою спрашивает Мирон. Тот молчит какое-то время. — Разозлился, — наконец, отвечает Ваня. Спокойно так констатирует факт. Мирон ловит другую тачку, чтобы добраться до офиса. По дороге старается не смотреть в окно, но взгляд то и дело падает на прохожих. Мирону всегда хотелось думать, что среди людей живут другие существа, но и не подозревал, сколько их на самом деле. Это ни хуя не завораживает — это пиздец как пугает. Пусть не все эти существа выглядят жутко, пусть кто-то из них нечеловечески красив — на них всё равно невыносимо смотреть, до звенящей боли в висках. Нелюди словно чуют чужой взгляд, дергаются, крутят головами в поисках того, кто на них смотрит. Мирон хочет поскорее спрятаться от этого безумия в офисе. Закрывает за собой дверь, и отшатывается, так сильно, что больно бьется затылком об нее — навстречу ему плавно скользит кто-то хищный и жуткий, Мирон поспешно закрывает глаза, не желая видеть и знать. Его осторожно встряхивают за плечи. — Окси, ты чего? — встревоженно спрашивает знакомый голос. — Тебе плохо? Мирон приоткрывает глаза: Ромка. Держит за плечи, обеспокоенно заглядывает в лицо. Знакомые черты то и дело расплываются, пытаясь сложиться во что-то совсем другое. Совсем нечеловеческое. Мирон делает вид, что все хорошо, улыбается, несет какую-то успокаювающую чепуху. Улучив момент, уединяется в укромном углу с телефоном. Ванька отвечает почти сразу. — Локимин… — начинает Мирон, но ему даже договорить не дают. — Блин, — обреченно выдыхает Рудбой, — я и забыл совсем… Блядь, ты ему сказал что-нибудь?! — Да ничего я ему не сказал! — шипит Мирон в трубку, — тут народу вокруг полно! Ты знал?! — Знал, конечно. А вот он сам не знает. И ты молчи. Охра непривычно серьезен, и что-то в его голосе отбивает у Мирона всякое желание расспрашивать. — Я хочу снять линзы, — Мирон словно со стороны слышит отчаяние в своем голосе. — Я вел себя как дебил, признаю, блядь, я больше ничего не хочу видеть! Охра смеется. — Ваня против. Я тоже. Потерпи до вечера, Мирон. В трубке гудки. Денек обещает быть долгим.