Monstrum independens

То, что с Порчи что-то неладно, замечают все. То, что плохо еще и Мирону, замечает поначалу только Ваня. Ну, то, что Дарио из одного ОРЗ в другой перелезает, трудно не заметить, тем более, что Порчи на свое самочувствие то и дело громогласно жалуется. У Мирона же, как всегда, всё отлично, всё заебись, только вот Ваня нюхом чует — что-то не так. Он даже объяснить внятно не сможет, если спросят, что именно не так. Какая-то болезненность в улыбке, чуть глубже морщинки, и весь вид у Мирона какой-то… смертельно уставший. Ваня пытается вызвать на разговор Мирона, сначала намеками, но его терпения надолго не хватает и он спрашивает прямо. Правда, хуле толку - от ответов на прямые вопросы Окси мастерски уходит, так, что разъяренному Рудбою уже хочется профилактически прописать ему в ебальник. Просто чтоб с журналистом его не путал. — Мне же не кажется? — в отчаянии спрашивает он у Охры, когда остается один в комнате. — Или я параною уже просто? Не кажется. В голове у Вани возникает смутный образ комнаты, которую безуспешно пытаются прогреть, бросая в жерло печки охапки дров. Только распахнутое окно, в которую тянет стылым холодом, не дает этого сделать. Стандартная задачка из учебника про трубы в бассейн, из одной вода вытекает, из второй наполняется, только бассейн никак не может наполниться, потому что вода утекает быстрее, чем прибывает… — И почему так? Не знаю. Я не вижу никого, кто мог бы ему вредить. Охра тоже в растерянности. Рудбой идет к Жене. Ябедничать. Некрасиво, конечно, что пиздец, но другого выхода Ваня не видит. Женечка, их маленькое смертоносное сокровище, совершает тринадцатый подвиг Геракла, уговорами и шантажом затащив Мирона в больницу на полное обследование. Ваня с внутренним ужасом ждет результатов анализов, готовый к самому страшному диагнозу. Умом он понимает что, случись самое плохое, Охра поможет, но ему всё равно по-человечески страшно. Результаты обследования, которые Мирон бросает на стол, вводят и Ваню, и Женю в ступор. Все анализы практически идеальные, ну, не считая чуть пониженного гемоглобина. — Всё, вы довольны? — раздраженно спрашивает Мирон. — Отъебётесь от меня, наконец, оба?! Листы с итогами обследования уверяют, что с Мироном всё в порядке. Ваня этому не верит. Он верит Охре, своей интуиции и своим глазам — именно в такой последовательности. Мирон худеет. Порчи безостановочно кашляет. Женя за шиворот тащит и Дарио к врачу, врачи ставят очередное «ОРЗ». Внутри Вани воет тревожная сирена. Когда он видит Мирона, сидящего на полу в коридоре офиса «BM», бессильно прислонившегося к стене, сирена внутри заходится так, что ее должно быть слышно во всем городе. — Ты чего? Мирон! — он опускается на корточки рядом, трясет за плечи. — Тебе плохо? — Да. Мне плохо. — помолчав, просто говорит Мирон. И от этого тихого беспомощного признания Рудбою хочется орать от ужаса. Дело совсем швах, окончательный пиздец, если уж Мирон это признает… — Помоги встать, ноги не чувствую… Чуть в коридоре пол носом не распахал. Канаву бы тут устроил, — от попытки свести всё в неловкую шутку всё только хуже. Ваня помогает ему подняться, подхватывает за плечи, сдавленно охает про себя — Мирон ужасающе худой. Весь какой-то… высохший. Окси болезненно поджимает правую ногу, шипит и морщится. — С-с-сука, — неловко улыбается он, — будто отлежал ногу и не чувствую, а неприятно пиздец. — Врачам показаться? — Да говорил я им, блядь, снимок делали, — Мирон машет рукой. — Ничего не нашли… Ваня поддерживает его за плечи. — На баттл с Дизом скоро ехать, — Мирон держится, но потом тоскливо выдыхает: — Блядь, Вано. Я не вытяну. Ваня молчит. В голове у него вихрь из воспоминаний, картинок того, что он видел, начиная с августа. Картинки встают на место, собираясь в одно целое. Постоянно болеющий Порчи. Бледный худеющий Мирон. Порчи спотыкается на ровном месте и шипит на родном языке ругательство. Он же — сидит в кафе и рассеянно трет правую голень, даже не замечая, что он делает. Мирон не ощущает ногу. Последний кусочек мозаики с щелчком встает на свое место. Ваня тащит Мирона до ближайшего диванчика, почти толкает туда и, не обращая внимания на растерянный возглас, закатывает штанину на правой ноге, открывая татуировку. Чемодан, надпись “whole life on the road” вокруг. У него тоже такая есть. И у Порчи есть. И еще у одного человека. Была. Ваня дотрагивается до тату и, зашипев, отдергивает руку, словно обжегшись. Татуировка кажется ледяной. Бред, дичь, но из выбитого на коже чемодана словно тянет тем самым стылым холодом, бесконечным. Мертвым. Вот почему я не видел... — И что теперь делать? Сводить? — Ваня уступает Охре место, дает рассмотреть татуировку внимательнее. Зачем? Просто изменить. Буквально пару штрихов добавить можно. Охра хмыкает. Тебе, кстати, тоже изменить ее надо. Я кормить покойников не собираюсь. Ваня договаривается со знакомым мастером на вечер того же дня. Пока Мирону и Порчи меняют татуировки, Рудбой курит на улице, бездумно глядя в отражение на двери. Рудбой. Надо же, как задумался. Чувак незаметно почти вплотную подошел. И не холодно ему в одной футболке... Ваня замирает, глядя в знакомое лицо. На чуть растерянную виноватую улыбку. Рома пожимает плечами, чуть сутулится, ежась под невидимым ветром, который треплет его волосы. Я не хотел. Ваня сглатывает комок в горле, хочет что-то сказать, но поздно — фигуры за плечом уже нет. Словно и не было ее. — Охра, это ты его привел? — хрипло спрашивает Ваня, вытягивая еще одну сигарету и прикуривая ее прямо от предыдущей. Кого? Охра недоуменно оглядывается.