Bangtan Magic

      Солнце, рыже-огненным мандарином остановилось над линией далёкого горизонта, чуть вздрагивая и касаясь озера лохматым боком. Тихие в этот час окрестности замка были залиты тёпло-оранжевым светом, будто абрикосовым вареньем. Красивый закат раскинулся над школой большим зонтом — так же внезапно и быстро.       Намджун кутал шею в чёрный шарф, стоя возле каменного ограждения фонтана во внутреннем дворике школы. С рябящей водной глади на когтевранца внимательно смотрели глаза его отражения — почти чёрные, сощуренные под ветром, за прошедшее лето запавшие и потемневшие. Смотрели они без какого-либо выражения. Улыбаться ему не хотелось — надсадное веселье забирало больше сил, чем самая бурная вечеринка.       Парень отвернулся от своего отражения и закурил. Курить он начал здесь, в Хогвартсе — раньше Киму бы в голову не пришло тянуть в рот тлеющую в бумаге траву. И от привычки этой сложно было избавиться, хоть и очень хотелось. Но в последние несколько недель Намджун чувствовал, что изнутри его что-то отравляет больше, чем обычно.       Наверное, совесть, думал Намджун, чиркая спичкой.       И этого чего-то было слишком много, чтобы избавиться от этого за один присест. Начать парень решил с курения.       — Ты у меня последняя, — сказал он сигарете и коротко затянулся, прищуриваясь в сторону входа в замок, из которого только что выбежал пуффендуец в гриффиндорском шарфе.       Ким за лето, казалось, похудел. Хосока, спешащего к нему на встречу, уколол червячок совести — не нужно было оставлять его одного на каникулах так надолго, почти на два месяца. Резко похолодевшее лето хладнокровного друга, казалось, не увенчалось ничем хорошим, и хотя бы сентябрь тот должен был, по мнению Чона, провести в тепле и не один.       — Шарф на тебе висит, как драпировка гардины, Джун, — он улыбнулся и на секунду сжал внезапно тонкую ладонь когтевранца. — Идём, накормлю тебя, я видел, что ты совсем не ел, а потом и ты сможешь мне помочь. Представляешь, умудрился проиграть очередной спор и теперь вынужден сделать что-то мне не свойственное, — последние слова Хосок проворчал, заметно скривившись.       — Сделать что-то несвойственное? — переспросил Намджун, дёрнув друга за чужой шарф, и свернул чуть в сторону, где на полу волшебными мелками были нарисованы первые в этом году классики. Они светились всеми цветами радуги и иногда меняли местами поля. — Со мной? Целоваться что ли будем? Ты бы предупредил, я бы тогда не курил.       Ким улыбнулся и, держа сигарету меж пальцев, легко попрыгал по нарисованным квадратам вперёд то на одной ноге, то на двух, то чередуя, и на каждый прыжок нараспев приговаривал текст детской песенки.       — Naneunya chumeul chulkkeoya, hei! Pponaeneun tomato, — приземлившись на завершающий сектор игрового поля, он быстро затянулся дымом, развернулся к Хосоку и выдохнул, - tomato.       Поклон, щелчок, отправивший окурок в урну, и Джун добродушно выгнул брови:       — При всей ироничности ситуации, если я прав, поверь — это не совсем то, что кажется несвойственным. Но заранее прости, что я без букета. И ещё: почему ты не в своём шарфе?       — Ну, раз букета нет, то и поцелуи отменяются, — Хосок развел руками, подцепил Кима за локоть, пока тот не ускакал по классикам куда-нибудь далеко, и утянул к скамейкам, что стояли по периметру небольшого дворика. — Иногда хорошо надевать разные носки или чужие шарфы. В упорядоченной жизни нужен беспорядок.       Как ни странно, но слова Чона дали когтевранцу глупую, возможно в чём-то притянутую за уши, но такую уверенную надежду на что-то хорошее.       Намджун цеплялся за безосновательные намёки на то, что "завтра будет лучше" уже который день подряд. Но солнце, погода и неработающий аутотренинг помогали не слишком. Поэтому Хосоку очень хотелось верить, а его точёный профиль казался парню единственным достойным сейчас внимания объектом в лабиринте коридоров, бьющихся в спазмах надуманного праздника начала года. Намджун откинулся на спинку лавочки и тяжело вздохнул.       — Я его, кажется, предал, Хос, — болезненно сморщившись, Ким с силой потёр осунувшееся лицо слегка дрожащими ладонями и, спустившись ими ниже, попытался расслабить внезапно начавший душить его шарф.       — Что? Кого? — Чон весь превратился в слух и переступил с ноги на ногу, радуясь, что друг решил не тянуть кота за хвост. Хосок котов любил, оттого и жалел их, пусть и гипотетических. С их же гипотетическими хвостами.       — Чимина, — Намджун сжал длинными пальцами свои колени и поднял взгляд к постепенно темнеющему небу.       — Ты про вашу дискуссию об осени? Брось, приятель, обычная стычка двух дру...       — Мы встречались, — тихо перебил когтевранец, боясь смотреть на замершего Чона. Тот ведь был лучшим другом, в первую очередь, Чимина, а не косячника Намджуна. — Встречались, как пара, Хосок, ещё летом. Мы столкнулись с ним в Сеуле где-то в начале июля. Он собирался улетать в Пусан и забежал попрощаться, а я, ты же меня знаешь, вышел к нему весь красный и сопливый от аллергии. Чимин ещё долго шутил после, что я так сильно не хотел его отпускать, что разревелся, как девчонка. А я, кажется, действительно не хотел, но только теперь это понимаю. Тогда же мне было как-то всё равно — торчать в городе одному было скучно, ну я и предложил Чимину задержаться на пару дней. А он...       — Задержался до конца лета, вот засранец, — выдохнул Хосок, качая головой и только теперь понимая, почему его тонсэн так и не вернулся домой. Намджун, расслышав в голосе сокурсника напряжение, повернулся, готовясь и к удару, и ко взгляду, полному ужаса и отвращения, но наткнулся лишь на понимающий кивок и лёгкую полуулыбку. — О, неужели ты думаешь, я не могу распознать в своих друзьях латентных геев? Да раз плюнуть, честное слово, ты будто первый день родился, Джун. Так что же произошло?       За что Намджун ценил Хосока, что был готов бороться за их дружбу с кем и чем угодно, так это за прямолинейность и искренность. Чон не задавал глупых вопросов, не пытался показаться умнее, чем он есть, и не лез лишний раз в чужую душу, особенно если его туда не приглашали. Он никогда не выпрашивал о подробностях, не желал смаковать чужие переживания, чтобы вылить их в сплетни после, и не давил, если разговаривать с ним не хотели вообще. Таких людей называли чуткими — Киму, в общем-то, не принципиально, главное, что Хосок хотел и дружил с Джуном уже несколько лет и, кажется, не собирался обрывать все связи, узнав о его не совсем платонических отношениях с Чимином.       Глядя в глаза Чона, он вспоминал, как беспричинно волнуясь, водил Пака вечерами по улочкам Сеула в сторону своего дома, ставшего их маленьким убежищем. Ким тогда мучился с новой волшебной палочкой, которая никак не хотела слушаться, и аллергией. Чимин мучился Намджуном, и не хотел прекращать своей пытки.       — Я надеюсь, спать ты не хочешь, — улыбался он Паку, разглядывая короткие торчащие пряди у него на макушке. Пуффендуец был приятно ниже — с ним сложно было бы столкнуться носом, но и не болела бы шея от постоянно наклоненной головы. Идеально. Как и должно было быть.       Множество цветных фонарей освещали улицы, скользили по стенам, будто витражи. Намджун гладил мальчишку по ребру ладони пальцами, легко притягивал к себе и трогал висок поцелуем. То, как сильно он на самом деле скучал, расставаясь даже на пару часов, получалось оценить только снова встречаясь.       Они встречались два месяца, за столько времени люди порой сходили с ума.       Чимин тёрся щекой о немного колючую щёку Нама, задевал носом его пушистые отросшие волосы. На него, бывало, накатывали запоздалые ощущения волнения и стыда за безрассудное решение остаться. А ещё, ощущение спокойствия от того, что Джун был рядом. Младший же для Кима был как локальный фестиваль, такой же живой и яркий. Рядом с Чимином он не мог не улыбаться и со стороны, наверное, казался совсем уж идиотом. Но ему на это было ровным счётом наплевать.       За эти два месяца Намджун понял, что он любил скользить рукой по тёплой талии Пака, чуть сжимая на ней пальцы, чтобы тонсэн развернулся. Внутри при этом — очень странное и колкое чувство, внушающее Киму плохо контролируемое желание укусить мальчишку, крепче прижать к себе, обнять так, чтобы почти спрятать, или каким угодно другим образом выразить совершенно щенячью радость быть с ним рядом, не прячась. То, что младший держал его за руку, улыбался ему, смотрел на него и вообще целиком и полностью был его, рождало слабо описываемое и почти животное чувство очень хищной сытости.       Он любил притягивать Чимина к себе, встречаться носом с его щекой и замирать так на пару секунд.       — Тепло, — улыбался тогда Ким, целуя пуффендуйца в уголок губ и ведя тому по переносице кончиком собственного носа. Пальцами свободной руки он поглаживал Пака по щеке. Несмотря на то, день это был и глубокая ночь, кожа у младшего была горячая, как после целого дня на солнцепеке, и целоваться с ним всегда было жарко. В Чимине будто прятался кусочек лета.       — Это были хорошие два месяца, — на выдохе признался Намджун, вновь отворачиваясь от Хосока, — полные нежности, смеха, тёплых касаний. Много чего было сделано, но мало — сказано. Я не хотел облачать всё, что между нами случилось, в какие-то пустые слова, а Чимин не настаивал. Думаю, он боялся, что для меня всё было несерьёзным. И он был прав — на тот момент. А потом, когда приближалось время возвращаться в школу, я буквально выставил его за дверь. Сказал что-то вроде "Было круто, давай как-нибудь повторим" и пожал ему руку. Руку ему, блять, пожал, господи, убей меня, Хосок.       — Ориентируясь на твоё текущее настроение, не сложно было предположить, что ты бы это попросил. И нет, я не собираюсь тебя бить или как угодно иначе делать тебе больно, даже если тебе это понравится. Это не понравится мне.       Хосок сел возле Джуна. Весь в чёрном, смурной, нервный, тот напоминал молодого Берроуза и внешним видом, и речами, и Хосоку стоило приложить много усилий, чтобы не утащить разговор в темы о старости в девятнадцать, апатии, спасительной силе секса и интеллектуальном мятеже.       — Знаешь, есть такие четыре правила: слушай, наблюдай, следи за интонацией и сочувствуй — и ты гарантированно завяжешь дружбу с интересующим тебя человеком. Из них я следовал только двум. Само так получилось. Тем более, что большинство людей жизнерадостны, а жизнерадостные люди внушают мне непонимание. Я опасаюсь, что они обрушат на меня своё здоровье, своё прекрасное настроение и своё восхищение. И сожрут, в конце концов. Хотя, опять же, есть исключения в виде особенных людей — Чимину хватило и одного правила, чтобы привязаться и, — Джун прокашлялся, понижая тональность голоса почти до шёпота, — привязать.       — Я тебя сожрал, Джун? — задумчиво спросил Хосок, смотря на сгорающий закат вдалеке.       — Нет, но..       — Тогда о чём ты, чёрт тебя дери, говоришь?       — Что ж ты за человек такой, — Намджун рассмеялся и ссутулился. — Как наслаждаться страданиями в твоей компании, Чон? Дай мне уже хоть немножко поистекать дрянью, мне это помогает. Наверное.       Он в шутку толкнул коленкой ногу пуффендуйца и покачал головой:       — Ладно, что там. Я столько полезных уроков извлёк, что никак не осознаю и половины. И ты помогаешь мне их встряхивать, пока я раскладываю эту херню по полкам. И скоро я все их разложу, — он на секунду развел руками, но затем снова сгорбился, обнимая своё исцарапанное запястье пальцами. — Но перестать курить и корчить из себя какого-то хренова диснеевского принца — реальный минимум, который я пока что вообще для себя могу сделать.       — Не поможет тебе это, Джун. Это как соль на рану. Лучше выспись, выговорись и отпусти уже свои эти болезненные августы. Сентябрь на дворе, — Чон взъерошил свою причёску и проводил взглядом смеющуюся пару девчонок, — посмотри, как здорово сегодня. Я не отличаюсь радикальными оптимистическими взглядами, но Намджун, — он покачал головой, будто доказывая ребёнку очевидные вещи, и обеими руками указал на блестящую воду в фонтане, залитую солнцем, как яичным желтком. — Ты серьёзно вообще в свою недодепрессию, Ким? Диснеевский принц, мать твою, как ты вообще о них прознал? Ты же в курсе, что уповать на несправедливость мира — глупо? Причина всегда в тебе самом. Причина всего. Мы сами выбираем как на нас повлияют события. И как их потом исправлять.       Хосок знал его уже достаточно лет, чтобы хорошо понимать, что тому на самом деле нужно, а что — кажется, что нужно. Сам Намджун в этом практически не разбирался, и Чон считал причиной этого не слишком повышенную его чувствительность, которая редко когда испытывала яркие потрясения и от хорошего, и от плохого, заставляя Кима думать о собственной виктимности в последнюю очередь, но если такое случалось, то страдал от этого не только когтевранец.       Чон упёрся локтем другу в спину и положил ладонь ему на затылок. Сам Хосок обожал физический контакт, тогда как у Нама с этим были серьёзные трудности. Найти консенсунс между тем, что обоим не доставляло неудобств, было не просто, но они оба и знали друг друга не первый день.       — Не хочу делать тебе неприятно, если продолжение в этом духе тебе болезненно, или если я публично посягаю на вещи, о которых ты не привык разговаривать.       Намджун покачал головой, заставляя пальцы Хосока почесать его по макушке. Было что-то отрезвляющее и в противном прохладном ветре, и в простом прикосновении Чона, совершенно законченном и целом в своей естественности, и в том, как рьяно и настырно заходящее солнце пыталось греть. Может, стараясь отогреть и его тоже, не веря, что тот в конце концов улетит до следующего сентября, оставив себе на смену сначала зимние стужи, весенние сквозняки и после — летние бризы у побережья где-нибудь в Пусане и норовистые, строптивые шторма, справиться с которыми было всё же проще, чем с Кимом — глупым в своей осенней упрямости.       — Ты не делаешь мне неприятно, Хос. От себя самого я всё равно никогда не выздоровею, сколько бы ни пытался.       Он обернулся через плечо и несколько секунд разглядывал странное, необычное лицо друга, в котором смешалось сеульское солнце, тепло ребёнка, получившего достаточно родительской любви, и холод решимости добиться всех поставленных целей.       — Хорошо, что вот этого, — он двумя пальцами постучал Хосоку по груди, — хватит в тебе на нас обоих.       — Давай-ка без этой вот патетики, Ким. Такое может спровоцировать с моей стороны неоправданные твоим характером признания и заявления, чего мне бы не очень хотелось. По крайней мере, пока я трезв и эмоционально стабилен. Я с тобой и так сегодня выпал из всех рамок. Думаю, должок за пари можно считать отданным.       Чон поднялся на ноги и спрятал ладони в карманах мантии.       — Идём в замок, Джун. Я что-то плохо теперь себя чувствую, как бы не простудиться. Да и тебе надо кое-что кое-с-кем обсудить. И хотя бы начать исправлять сотворённое.       Ким остановился напротив пуффендуйца, поправляя и туже затягивая на том бордовый шарф. Солнце уже почти зашло, осень противно просачивалась за воротник.       — Из нас двоих я же считаюсь более сильным волшебником, да? — Намджун улыбнулся широко и остро, как акула, намеренно игнорируя советы Хосока. Ким и сам понимал, что с Чимином ему действовать нужно, а не сопли разводить. — Ты сам так говорил. И если это так — вполне в моих силах приготовить тебе зелье, чтобы ты почувствовал себя лучше. У меня всё ж таки декан зельевар. Кое-в-чём я понимаю действительно лучше тебя.       Честно говоря, такого было не так, чтобы очень много, и оба они это понимали так же отчетливо, как и то, что Бодроперцовое зелье Джун действительно приготовить сможет. Особенно под надзором Слизнорта, которому в этом году решили отдать когтевранцев — профессор Флитвик, оставивший за собой право вести Заклинания, всё же очень долго сетовал на свою усталость от факультетских дел и со спокойной душой передал бразды правления Горацию.       — Не хочу оставаться один, — шагая рядом с Чоном, нелепо было даже говорить об этом, не то, что верить, что человек рядом может оставить его одного когда бы то ни было, поэтому Намджун, вопреки мрачному настроению, широко усмехнулся своим же словам.       — Пошли, посплю сегодня у вас, так и быть. Как поговаривал один магл: "Сон — лучшее, что есть у человека", — кем был этот человек, так ли он поговаривал, поговаривал ли вообще кто-нибудь так — Хосок не знал. Но заочно был согласен с высказыванием.       — Ох, нет уж, спасибо, мне хватает одного Тэхёна в комнате, — Намджун заметно расслабился и тихо рассмеялся. — Пока я не поступил в Хогвартс, мне кажется я жил в тишине. Тихо говорил, тихо думал, а тут вдруг шум, движение. Потом была война, и уже после неё нам пришлось делить комнаты с младшими — Тэхён переехал в нашу и я узнал, что такое шум по-настоящему. Он если на стуле тихо сидит — значит у него нога застряла.       Уютную, сумеречную тишину прорезал звонкий смех Хосока, от которого Намджуну стало ещё немного легче, и парни поспешили скрыться в замке, пока их не поймал Филч и не назначил какую-нибудь до ужаса мерзкую отработку.