Тёплые коты

      Спотыкаясь о свою же ногу, Ваня в очередной раз чувствует себя лохом. Ещё и Евстигнеев, идущий рядом, не выдерживая, коротко усмехается, но тут же делает серьёзную мину. Не суждено Ванечке Светло стоять на скейтборде. Попиздеть на кухне за рэп и жизнь, книжку прочитать и написать к ней рецензию, порассуждать о нелегких скитаниях Тани Гроттер — вот, пожалуйста. Скейт? Увольте. — Ну, ты уже делаешь успехи, — глубокомысленно говорит Евстигнеев, — относительные, — и ржёт, чтоб его, сука. Выглядит, как натуральный гопник: в этой его кепке, задвинутой назад, в широкой толстовке и джинсах, с рюкзаком на плечах. Ещё и Ваню жить учит, он откуда вообще взялся. Хотя если бы он не выглядел так красиво, когда, отталкиваясь, катился вперёд и кричал что-то весёлое, Ваня сомневается, что он остался бы в этом парке. Но об этом, конечно, лучше не думать. Они лениво плетутся по дороге; стемнело уже немного, в парке людей почти нет. На лавочках сидят только редкие парочки. Светло ни капельку не стыдно, что Евстигнеев тащит этот тяжелый скейт — сам напросился. — Лучше бы дома сидел, — ворчит Ваня. Сил его нет. — У меня ещё «Таня Гроттер и локон Афродиты» непочатый лежит. — Так, значит, провести время с Баб-Ягуном интереснее, чем со мной? — наигранно-обиженно бормочет Евстигнеев, и это как вообще объяснить? Ваня и не думал, что у него, покрытого татуировками с ног до головы, испробовавшего, наверное, всё, что можно, найдётся время, чтобы читать просто добрую русскую классику. Ха. — Прости, дядь, ты хорош, но до Бейсусликова тебе, как до Хабаровска пешком, — смеётся Ваня. — Он ж ебанутый. — Это мой главный критерий оценки, — они оба угорают, а потом, слава богу, на полном серьёзе говорят о том, как можно было создать такое жалкое произведение. Дима Емец, Ваня даже как-то фанфик написал, и тот выглядел лучше, чем твои жалкие потуги. Это так нелепо. Как какой-нибудь фильм про супер-героев, снятый в России, чтобы включить туда русский культурный контекст, а потом просто спародировать «Марвел» и написать убогие, бессмысленные диалоги. Об этом они тоже болтают.       Ване с Евстигнеевым легко. Интересно так же, как со Славой. Но если Слава — это просто Слава: они могут есть сухарики «три корочки» и вытирать руки о джинсы («ну, а для чего ещё люди стиралку придумали»), нести бессвязную хуйню и биться от неё в припадке (один раз Слава так ржал, когда они сидели на лавочке, что, отклонившись назад, наебнулся в песок) и прочее по списку, то с Евстигнеевым всё по-другому. Немного неловко и волнительно. Он иногда так смотрит из-под ресниц на Ваню, который шутит в своей манере, что хочется или сразу сгореть от неловкости, или бежать от него за десять километров, горя от неловкости. А когда они случайно соприкасаются руками, то Ваня чувствует, как пылают его уши, и ничего не может с этим сделать. Он, наверное, свихнулся, поэтому старается немного держаться в стороне. — Может, ещё раз попробуем встать на скейт? — ну так, не то чтобы навязчиво спрашивает Евстигнеев. — Ты хочешь, чтобы мой десятикратный позор видел весь мир? — трагично качает головой Ваня. — Ой, не пизди, ты только два раза попытался, и сейчас темно, нет никого на улице практически. Ну давай. Улыбнись, если да. Сделай заднее сальто, если нет. — В своей прежней школе ты, наверное, играл в КВН, — едко замечает Светло — поломаться-то все-таки надо — и забирает скейт. — В своей прежней школе я практически не появлялся, — улыбается Евстигнеев. — А если и появлялся, то без излишнего внимания и проблем не обходилось. — Убегал через окно и вперёд очереди залезал в столовке? — выпытывает Ваня. Он не сильно отталкивается и не сдерживает тихого выдоха, когда Евстигнеев неожиданно берёт его за руку. У него шершавая на ощупь и теплая ладонь. Держит крепко и уверенно. — Я не такой уж и положительный персонаж, Ваня, — шутливо отвечает Евстигнеев, впервые обращаясь к нему по имени. Звучит мягко и естественно — как будто так и должно быть. Ваня, как истинный философ, в его фразе видит нечто большее. Конечно, Евстигнеев не прост. Может быть, он пережил больше, чем Светло, и, конечно, как у любого другого человека у него есть тайны, есть неприятные воспоминания. Ваня хочет знать обо всём, больше, чем тот факт, что человек, идущий рядом, читал «Таню Гроттер», или разбирается в современной или не очень музыке. Только вот он не спрашивает об этом большем, а говорит какую-то ерунду в ответ. — Какие мы пафосные. — Смотри, ты сейчас едешь, а я ведь тебя и отпустить могу, — прищуриваясь, бормочет Евстигнеев. — Нет-нет, Ванечка хороший, хороший, только попробуй, блять, — приговаривает Светло, цепляясь за его руку, и что им движет, когда он поглаживает пальцем внутреннюю сторону ладони Вани, не знает. И то, как объяснить, почему так тепло от их разговоров шутливым тоном, взглядов и прикосновений. Нет, увольте. Что за пидорство. Завершающим штрихом в этой идиллической картине становится то, что Ваня все-таки слетает с этой деревяшки ебаной, а Евстигнеев всё ещё держит его за руку и по инерции хватается за него второй. Ну, а Ване только и остаётся, что ухватиться за его плечи.       Светло — гений, потому что в такие моменты о нормальных вещах думать не может. Подумать о сексе, конечно, восхитительно, но как насчёт вспомнить эпизод из «Ранеток», когда Аня, соскочив со скейта, угодила Антону в объятия? Романтичное зрелище, но что делать, когда попадаешь в такую ситуацию — не очень ясно. — На сегодня, закончим, пожалуй, — всё ещё держа его за руку, мягко говорит Евстигнеев. Ваня растерянно кивает, даже не съязвив, хочет встать ближе, но в конечном итоге отстраняется.

***

— В прошлой школе меня называли Рудбоем, — говорит Евстигнеев. Он даже ест эту лапшу — ну, вок — идеально. Ваня, попытавшись повторить за ним и зацепиться за макаронины деревянными палками, забил и пошёл за вилкой. Они на третьем этаже ближайшего к дому ТЦ, сидят у большого окошка. И чем-то это походит на свидание, но Светло точно не знает — у него такого никогда не было, и как там это называется у нормальных людей, точно сказать не может. — Рудбой? — прыскает Ваня, и лапша, которую он намотал на вилку, плюхнулась мимо коробки с воком прямо на стол. — Ты даже вилкой нормально есть не можешь, — обиженный на такую реакцию, возмущается Евстигнеев и начинает эту нешуточную борьбу ногами под столом. После третьего раза, когда Светло его бьёт по ноге, Рудбой (ну какой придурок это придумал) догадывается её отодвинуть. Вроде взрослые и серьёзные люди, в старших классах учатся, а такие дети. — Тебе даже кликуху нормальную дать не могут. — Сказал чувак, которого называют Фалленом. — Фаллен заебись, дядь. У всех девчонок, когда они слышат тупо это слово, ноги подкашиваются от желания. — С ноги тебе въебать? — с участием спрашивает Евстигнеев. Ваня закатывает глаза, но не может не посмеяться над глупой шуткой. Они шуточно препираются, и это, конечно, весело. С Рудбоем (помоги господь тому, кто дал ему это погоняло, встать на путь праведный) хорошо и неопределенно. Главное, чтобы это «неопределенно» оставалось несколько тягуче-приятным, а не мучительным. — Тебе подзатыльник и другу твоему Мирону по носу его горбатому дать, — ворчит Ваня. Он, если честно, удивлён, что они всё ещё друг друга не убили за последнюю неделю довольно активного общения. Не то чтобы они и в школе постоянно вместе тусили — дело не в том, что кто-то кого-то стеснялся, просто Ваня ходил со Славой и Федей (ну чаще всего не ходил, а они вместе зависали на какой-нибудь свободной квартире вместо уроков), Евстигнеев крепко подружился с Мироном. Но переписывались они практически постоянно, а сегодня — первый раз после тех посиделок у Вани с водкой и сокровищем Гришей — встретились. Ване, если честно, почему-то казалось, что сейчас он встретит того смущённого Евстигнеева, который стеснялся к нему зайти и картошки, блин, поесть, но, такое ощущение, что за это время они конкретно ролями поменялись.       Евстигнеев смотрел на него как-то смелее, но, вы уже слышали, Ваня в таких вещах хорошо не разбирался. Не торопился с выводами. Сломя голову не бежал. Немного наслаждался и тут же от этих мыслей отмахивался. — За Мирона и двор стреляю в упор, — отвечает Евстигнеев. — Тебя вот, кстати, сегодня в школе не было, а друг твой Славян был. И они с Мироном побаттлиться забились через несколько недель. — Бля, только в танчики сядешь поиграть, как нормальный русский человек, так сразу всё самое интересное начинает происходить за твоей спиной, — возмущается Ваня. — Ну, Славуля хоть подразъебёт друга твоего ЧСВшного. — Я бы не был так в этом уверен. У Мирона очень клёво получается стихи слагать. Он мне давал читать.       Ване не то чтобы обидно, но как-то не очень приятно осознавать, что у этих двух настолько близкие и доверительные отношения, что этот славный школьный поэт, который в том году даже выиграл какой-то обоссанный, никому не нужный конкурс, даёт Евстигнееву почитать что-то из своего. Наверное, какие-нибудь личные переживание, излитые в стих, в котором поднимается проблема тяжелой жизни людей-истуканов с огромным носом.       За Славу, его талант и эрудицию Ваня может затирать до утра понедельника следующей недели с перерывами на «попить», но в дискуссию вдаваться именно сейчас ему лень. Сейчас они сидят друг напротив друга, и Ване хочется знать больше о Евстигнееве. — Давай поспорим? — предлагает Светло. — Я на Славу ставлю, понятное дело. — На что спорить будем? — склонив голову вбок и закусив нижнюю губу, спрашивает Евстигнеев. — Давай на желание. — По рукам, Ванечка.

***

      Когда Ваня возвращается домой, перед этим распрощавшись с Рудбоем у магазина на углу, на его лестнице сидят Славуля с Замаем, попивая пивко из бутылки. Ну совсем долбоёбы, а если соседка в глазок посмотрит? Огребёт ведь Светло, тут другого варианта нет. — Ты где бродишь-то? — возмущается Машнов. — Пятница вроде, собираемся обычно, а ты пропал. И поздно уже. — Да я так. — А на телефон тебя отвечать учили? — спрашивает Замай (читай: мама-утка). — Мы тут уже волосы на себе рвали. — То-то я и смотрю у тебя их не осталось, — ржёт Ваня. — Извини. Телефон просто сел, да и за временем как-то не следил почти, — оправдывается он, ну прямо, как третьеклассник за двойку перед мамой. — Погнали ко мне, пельмени сварим. — Так ты где был-то? — повторяет Слава. — И школу проебал. — Да так. Шатался. По делам. С мамой. А она щас на даче.       Они с Замаем смотрят на него с подозрением, но больше ничего не спрашивают. Имеет же Ваня право на свои дела. — А я тут с Мирошкиным забился побаттлить.       «Я знаю», хочется сказать Ване, но он прикусывает язык, сам не понимая, почему. Никто не может ведь запретить ему общаться с Евстигнеевым, он ровный пацан. Но хочется оставить это в тайне, для себя одного. — Охуеть. И это я в школе только один день не был, — по Ване плачет театральный, но только тогда, когда Слава и Андрей не видят его лица. Они снимают обувь и проходят на кухню. — Где Федян, кстати? — Да Фаину проводит и подкатит через полчасика. Знаем мы эти полчасика. Эти влюблённые рэперки… — с гаденькой ухмылкой тянет Слава. — Так, пацаны, пельмени сами себя не сварят, — напоминает Замай. — И подумать надо, как грамотно слить этого вашего зазнавшегося одиннадцатиклассника. — Да просто Федю текст попросим написать, — вносит свою лепту Ваня.       Они занимаются какой-то хернёй до утра: к разговору о баттле так и не возвращаются, покуривают, играют в компьютерные игры и слушают рэпчик. А Федька так и не приходит. К Фаине, наверное, на полчаса зашёл.