Тёплые коты

      Баттлы в леске рядом со школой становятся очень хорошей традицией, и собирается всё больше народу. Перед тем, как баттлят Мирон и Слава, Ваня доводит какого-то десятиклассника почти что до слёз своими впоследствии ставшими знаменитыми в их кругу словами: «Твоя мать — мой туалетный шнырь». Придумывал он это в перемене между пятым и шестым уроком в день, когда они должны были баттлиться. Не то чтобы Ваня — прокрастинатор, но всю неделю он усердно учился, потому что мама грозилась лишить его карманных денег, а весь последний вечер перед баттлом он разговаривал с другим Ваней по скайпу. И было хорошо.       Ваня себе некоторых вещей объяснить не может никак: например, почему ему так нравится просто общаться с Евстигнеевым, даже о всякой ерунде, почему он умудряется смущаться, когда тот без зазрения совести его рассматривает (и в экране телефона, и в школе, когда они пересекаются в коридоре на первом этаже). Ванечка ловит себя на мысли, что, если бы Мирон проебал этот баттл и за ним бы осталось желание, которое он может загадать Евстигнееву, он бы просил о поцелуе. И в этом весь пиздец ситуации. Смотреть Рудбой может, конечно, как угодно, но ведь не факт, что они оба хотят одного и того же. Желания совпадают только в сказках.       То, что Ваню тянет к парню, его, в принципе, не удивляет. Он человек широких взглядов, и напрягаться по поводу такой хуйни вообще не в его правилах. Дело в Евстигнееве. Ваня ведь не умеет читать мысли. В конце концов, он решает, что пустить всё на самотёк гораздо легче, чем ломать себе голову.

***

      Перед баттлом с Мироном Слава бесится со всего, а с самого себя — особенно. Андрей сначала носится, как курица-наседка, а потом они все вместе садятся, выпивают по пиву, заедают дошираком, и напряжение, вроде как, уходит хотя бы на время. Федя бессмысленно трещит о женской ветрености, потому что поссорился с Фаиной, а Ваня с них всех посмеивается. — Да лан, Славян, это всего лишь баттл за школой, — говорит он. — Да проебёт этот выскочка, — добавляет Андрюха. — Наверное, будет пересказывать книгу, которую им по программе задали читать, — усмехается Слава. — Школьные поэты, все они такие. А мы будем мочить угары, пацаны.       Народу приходит в два раза больше, чем обычно — все хотят посмотреть, как Мирон поставит на место зазнавшегося десятиклассника. В целом, атмосфера дружелюбная. Пьют пиво уже осторожнее — из бутылок для апельсинового сока. Слава тоже делает пару глотков для смелости. Один Мирон, как выпендрёжник, спрайт пьёт. — Он не знает, а я туда нассал, — шепчет Слава Ване в ухо. Светло хихикает и немного давится темным пивом. Машнов шутит, чтобы чувствовать себя увереннее в обстановке, хоть привычной, но всё-таки немного пугающей.       Евстигнеев стоит рядом с Мироном по другую сторону, и они о чём-то тихо переговариваются. Ваня щебечет что-то Славе в ответ и старается вообще в его сторону не смотреть. Евстигнеев странный сегодня: прошёл от него в полуметре и даже не поздоровался, хотя, наверняка, видел. Только уже тогда, когда Мирон начинает зачитывать свой раунд, Рудбой смотрит на него почти что в упор и, поймав ответный взгляд, подмигивает ему, улыбается и надевает темные очки. Думать об этом Ваня, конечно, не будет.       Слава взъебывает Мирона без излишней суеты — изящно. На каждый поэтический приёмчик находится новая ответка. На одно его слово у Машнова находится два. Не зря же он этого Фёдорова на дух не выносит. Ваня им гордится, как своим сыном, которого у него нет, и почти ж таки утирает слёзы гордости. Он не знает, смотрит ли на него Евстигнеев, потому что его взгляда не видно за тёмными очками, но торжествующе улыбается. — Ну вы хоть руки друг другу пожмите, — бормочет Замай Славе в затылок, когда они с Мироном перестают крыть друг друга хуями на потеху публике. Славу будто выбрасывает из другого мира, он вздрагивает, скрывая глупую и радостную улыбку, и тянет Федорову руку, которую тот, может, и нехотя, но пожимает. Приличие всё-таки. — Достойно, Слава, — пытаясь казаться беспечным, говорит Мирон, но по нему всё-таки видно — расстроен. Машнов не любитель танцевать на чьих-то могилках, поэтому он тихо отвечает что-то вроде: «Респект тебе», и все потихоньку начинают расходиться. Пока Слава и Андрей разговаривают с Серегой из девятого класса, Ваня докуривает последнюю сигарету в своей пачке. Надо бы бросать уже, а то мама докапывается, что у него все толстовки пропахли табаком, и Гриша с каким-то презрением смотрит. Ну, он, впрочем, всегда. — Всё-таки Слава победил, — констатирует Евстигнеев, вставая рядом. Ваня даже немного пугается от того, как он неожиданно появляется. — Ну, чего и требовалось доказать, — затягиваясь сигаретой, философски тянет Светло. — Ведь, если возвращаться к древности и обращаться к античным противостояниям поэтов… — нести он, конечно, собирается какую-нибудь хуйню, в его это стиле, но их короткий диалог прерывает несколько раздражённый Федоров. — Вань, ты идёшь? — Ага, да, — откликается Евстигнеев. У них всего несколько секунд, во время которых он наклоняется к Ваниному уху и шепчет: — Ты можешь загадать любое желание.       Ваня даже самому себе не хочет и не может объяснять, почему от этого голоса у него по спине бегут мурашки. Возможно, он выпил слишком много пива — организму подростка такое не под силу. Они переписываются в контакте в тот же вечер. «Празднуете?» — кратко спрашивает Евстигнеев.       Если это можно так назвать. Они у Феди на квартире, потому что его родители, наконец, уехали на несколько дней к друзьям. Андрей в честь пятницы (от которой до которой они и живут) и победы делает татарские лепёшки с мясом, их названия Светло не знает. Федя с чувством (ярости) переписывается с Фаиной — выясняют отношения; Слава с ещё двумя чуваками из их класса играет в приставку, а сам Ваня, как бесприданница, ходит из одного угла в другой. То в телефоне позалипает, то Андрея подостаёт (но после того, как ему в щёку летит горячая капля масла, решает, что себе дороже), то Игнатьева потроллит, то уже просто на диване рядом с пацанами, сидящими на полу, полежит. Они как зомби. А Ванечке заняться нечем, и домой нужно вернуться пораньше, чтобы Гришу покормить, потому что мама уехала на дачу. Последние сентябрьские деньки там любит проводить, а потом его кайф в одиночестве закончится. Наверное, опять придётся учиться. Пиздец. «Да, щас салюты пойдём пускать, — бездумно отвечает Ваня, — а вы чё, слёзы императору школьной поэзии и поехавшей кукухи подтираете?»       Евстигнеев отвечает практически сразу. «Какие мы язвительные. Но нет. Коньяк пьём на кухне у Мирона. На жизнь не жалуемся» «Заебись, — думает Ваня, — ещё расскажи мне, что вы там с родителями познакомились. Счастливая пара, блять». «Нас человек восемь», — зачем-то добавляет Евстигнеев, и Ване хоть и немного, но легче. Всё ведь просто: никаких претензий предъявлять не может и не будет, даже если совсем накатит. Выставит так себя полным долбоёбом, а им ещё год в одной школе учиться точно.       А вообще, зачем Евстигнеев пишет, если ему и так хорошо?       Вслед за сообщением он присылает фотку. Никого, кроме него, на фотографии, к счастью нет, а то у Вани бы припадок случился, если бы он лицо Мирона увидел на экране. Глаза у Евстигнеева пьяные, и улыбается он так широко и искренне, что Ване хочется забрать его к себе домой и оттуда больше не выпускать. Пить с ним коньяк и смотреть видео на ютубе до утра.       Ваня улыбается своим мыслям. «Нормально тебе там» «А ответочку?»       Ваня вздыхает — ну не очень он любит делать эти глупые фотографии. И не то чтобы ему по душе своя внешность. Но желание далеко не трезвого Евстигнеева — закон. Зачем портить диалог.       В конечном итоге он даже уходит к Феде в комнату, где сейчас никого нет, и делает быструю фотографию в приглушённом свете лампы, не думая о том, почему так сильно старается. Даже фак не показывает, изо всех сил сдерживается.       Отсылает-таки и ждёт ответа. Евстигнеев не читает какое-то время, и Ване хочется проломить себе лоб от неловкости ожидания. А когда ответ всё-таки приходит, проломить уже хочется не только лоб. «Красивый мальчик»       Вот Рудбой — молодец, держит уровень — Ване как всегда ничего непонятно, но он закусывает нижнюю губу, улыбаясь, чувствуя себя девчонкой, которую разводят на лёгкий флирт. Федя, проходящий мимо и уже набирающий номер Фаины, странно на него косится, но ничего не говорит. Где-то в другой комнате кричит один Славик от того, что проебал в войнушку, а у Вани в голове только и крутится: «Евстигнеев, Евстигнеев, Евстигнеев». И больше ничего. Что ответить на это — он тоже не знает. Делает глоток пива из банки, стоящей на журнальном столике, и всё-таки решается что-нибудь ответить, когда приходит ещё одно сообщение. «Я бы тебя пофотографировал»       Ваня представляет, как может протекать эта фотосессия и чем она может закончиться, и больше старается не представлять. «Только с Гришей, дядь» «Сначала тебя одного» «Ну, так кто тебе запрещает? — да, Ваня далеко не любитель фотографироваться. — Мне нужно учиться улыбаться глазами или чо там ещё модельки должны уметь делать?» «Тебе достаточно быть собой, а я тебе только немного помогу» «Возьму у Фаины чокер, я слышал, без них фотографироваться сейчас нельзя»       Так и становятся пидорами окончательно, — вздыхая, размышляет Ваня. Евстигнеев долго что-то печатает и стирает, потом опять набирает сообщение. «Не хочешь встретиться?» «Мне нужно морально подготовиться к фотосессии, я не могу так сразу!!!» «Без фотосета. Просто сейчас. Прогуляться»       Ваня размышляет, что всё-таки лучше: татарские лепёшки Андрея или увидеть Евстигнеева сейчас. «Ну, давай минут через двадцать у моего дома» «У, боже, правая рука Мирона Федорова покидает вечеринку ещё до восьми часов», — добавляет он. «Не ёрничай. Через пятнадцать» — Ты вытягиваешь меня с вечеринки века, — говорит Ваня, когда они всё-таки встречаются. — И даже не покупаешь мне наггетсы в Маке. Какой смысл нашего общения? — Ты же сам согласился, — возмущается Евстигнеев. Они сидят на лавочке, шутливо препираясь, пока вредная бабка, живущая на первом этаже, выращивающая цветочки рядом с домом, не кричит из окна, чтобы они, наркоманы, расходились уже и не мешали ей новости по первому каналу смотреть своими разговорами шумными. Хотя не то чтобы они вообще-то кричали. — Пошли, с ней лучше не связываться, — вздыхает Ваня обречённо. — Однажды поссал ей в клумбу, думал, хоть завянет что-нибудь, а цветы ещё больше расти начали. Даже не нагадишь. Зато она каждый раз умудряется жизнь подпортить. — Не расстраивайся, Ванечка, — ласково тянет Евстигнеев. — Хочешь, можем ко мне подняться? — с надеждой спрашивает Ваня. Идти куда-то далеко — сил уже нет, а оставаться — себе дороже. Ещё эта ведьма веником выскочит их херачить. Они ведь даже не пьют. — Пошли. У меня коньяк с собой, — ну, видимо, пока что не пьют. — И Гришу я давно не видел. — Идёшь ко мне в гости только ради моего кота, — возмущается Ваня. — Неправда.       Ваня открывает подъезд, и они поднимаются на четвёртый этаж. — Тебя, наверное, просто волнует, что Гриша ко мне симпатией проникся? Ревнуешь, — замечает Евстигнеев с улыбкой. — В этом мире есть много вещей, которые меня волнуют, — бормочет Ваня, шумя ключами. Волнует, например, почему он сейчас с Евстигнеевым, а не со своей компанией, почему Евстигнеев как-то странно на него смотрит, как будто хочет что-то сказать. — Например, почему в античности было так много… — «геев», он хочет сказать, когда они оказываются в темном коридоре его квартиры, и молчит. Как придурок какой-то.       Евстигнеев вдруг слишком близко, стоит позади него, почти дышит в шею. — Знаешь, какие вещи меня волнуют? — спрашивает он, наклоняясь к Ваниному уху. Ваня только головой качает, разворачиваясь к нему, и хочет включить свет, но Евстигнеев в одно мгновение перехватывает руку и, подталкивая к стене, прижимается к его губам своими — влажными, тёплыми, немного искусанными. Ваня тихо ахает, прижимаясь к стене, всем телом подаваясь навстречу к нему. Евстигнеев целует напористо, горячо, держа его пальцами за подбородок, поглаживая кожу на шее. Кусает чужие губы и тяжело дышит в чужой рот. Ваня сжимает его волосы, потом держится за плечи, как будто боится упасть от того, как у него кружится голова, как ему хорошо, отвечая на поцелуй со всем пылом. — Мне пиздец, если ты наденешь чокер, — сбивчиво шепчет Евстигнеев ему в шею. Ваня обнимает его за плечи, не желая, чтобы это заканчивалось, но они всё-таки отстраняются друг от друга. Когда они включают свет, Рудбой ласково улыбается, рассматривая его лицо из-под ресниц.       Как же хорошо.