Тёплые коты

      То, что Ваня случайно попадает однокласснице мячом по плечу во время физкультуры, потому что кидает его слишком сильно, не является последствием плохого настроения. То, что он выковыривает маслины из пиццы, которую приготовила Славина мама, и вообще не горит желанием наедаться, ни о чём ещё не говорит. Неважно, что он во вторник утром, третьего октября, лежит под двумя одеялами с Гришей, который топчет его мягкими лапками и, мяукая, просит наложить сухого корма, не идёт в школу, придумав какую-то нелепую отговорку. Мама только рукой машет, ничего на это не отвечает и не спрашивает. Поговорят они тогда, когда Ваня окончит полугодие с тройками практически по всем предметам.       Всё у Вани в порядке.       Почти.       Слава, не предупреждая, заваливается к нему с двумя пакетами чипсов после уроков. Кидает ботинки в коридоре, куртку на ближайшее кресло в комнате и ложится на диван. — Ванечка, — тянет он, — сделаешь чаю?       Ну, а хуле им. Но в отсутствии проницательности Ваня Славу обвинить не может точно. Машнов щупает почву, возможно, уже составил список топ-10 способов, как залезть к нему в голову, чтобы понять, почему Светло проёбывается. Ладно, насчёт десяти способов было лишним, у Славика он один, фирменный. Лоб в лоб называется. — Вань, у тебя всё окей вообще? — Да, кажись, температура, — морщась, отвечает Светло, трагично прикладывая ладонь ко лбу, вздыхает, пытаясь зайтись в приступе кашля. — Ваня, тебе бы сейчас Федя кричал «браво, давайте на бис, молодой талант», а мне пиздеть не надо. У тебя все глаза красные, когда болеешь. — Да я устал просто, — раздражённо отвечает Ваня, наливая им по чашке чая, — заебала эта школа. — Вань? — щурится Слава. Дело ведь не в школе. Ванечке даже не очень гулять хочется последнюю неделю. Потусит с ними немного и ссылается на домашние заботы. Как девчонка какая-то, ей-богу. — Ну, реально, — бесится Ваня, — такое всё это бесполезное. Я даже не понимаю, чего я от жизни хочу, что делать дальше хочу, каким человеком стать хочу, — продолжает он, и это, конечно, не то чтобы его слишком беспокоит прямо сейчас, но нужно Славу с его допросами увести в другую степь. Ваня ему полностью доверяет, но на данный момент не знает, что и говорить, как говорить. Он даже у себя в голове не может осмыслить нормально, что его мучает. Евстигнеев, конечно. — Вань, это нормально — не разбираться в себе, — серьёзно отвечает Слава.       Иногда окружающим кажется, что со Славой без шуток и иронии не поговоришь ни о чём — он ведь главный весельчак и балагур в классе, постоянно всех смешит. А после этого смотрит на себя в зеркало и думает, как бы к лицу эта вечная маска юмориста гнилого не приросла. Ваня из тех, кто знает разного Славу — ему такая честь выпала. Поэтому они долго и обстоятельно разговаривают о взрослом будущем, хотя оно и кажется довольно далёким и неосязаемым. Прикидывают разные варианты. Может, вообще легче всего стать бродячими музыкантами и не думать о получении какого-то там высшего образования. В любом случае, все их цели ещё сто пятьдесят раз поменяются до одиннадцатого класса.       От разговоров со Славиком у Вани приподнимается настроение. — Это вот Мирону уже надо выбирать, кем стать, — тянет Слава задумчиво. — Дворником или поэтом. Дворником у него, наверное, получится лучше. — Очень мило заботишься о его будущем, — прикуривая, тянет Ваня. При упоминании Мирона он о евреях думает мало — больше его беспокоят их друзья.       Да, дело в Евстигнееве и в том самом вечере. Дело не в том, что происходило в квартире. Они пили коньяк на кухне, Гриша лежал рядом с ногами Рудбоя, когда они сидели на кухне, как будто тот полноценный член их маленькой семьи. Они целовались на диване тогда: Ваня тихо дышал, желая большего и позволяя Евстигнееву кусать свои губы и тереться членом о его собственный через плотную ткань джинсов. Потом пили опять, и Евстигнеев дразнился. Сначала водил сухими пальцами по его шее, потом целовал, обводя губами кожу до линии скул, держа Ваню за плечи. Светло был немного пьян и сильно возбуждён. Он послушно поддавался чужим рукам и языку и даже почти не язвил. Только ближе к одиннадцати Рудбою позвонили, он сделался немного хмурым и раздражённым и сказал, что ему нужно идти.       «В этом нет ничего страшного», — подумал Ваня. Даже самые брутальные одиннадцатиклассники живут с мамами, которые ждут их дома. На прощание Евстигнеев прижал его к той самой стене ещё раз. За несколько секунд до того, как закрыть глаза, Ваня успел рассмотреть их смутное отражение в зеркале шкафа и не стал думать о том, как органично они смотрятся рядом. Ну, слишком это по-пидорски.       Одним вечером всё и ограничивается, а Ваня ждёт иного. Он ведь честный человек, хотя бы перед самим собой. Да не нужны ему, блять, признания в любви от Евстигнеева. Но понять, что вообще происходит между ними — не мешало бы. В школе они, как и до этого, почти не общаются, только здороваются друг с другом на первом этаже. Курят в леске во время перемены они в разных компаниях. Мирон не всех в свой избранный круг пускает, а Слава к нему даже подходить не хочет — лишь язвит вслед, подшучивая над поэтом, который однажды оставил своё ЧСВ, поздоровался с десятиклассником, сделавшим его в баттле, и нечаянно умер.       А в контакте они по-прежнему переписываются и разговаривают на отвлечённые темы. «Забыл», — думает Ваня. Или очень хорошо притворяется. В любом случае, по законам жанра ведёт себя, как мудак. Может, проблема в самом Светло, потому что он тоже боится поднимать эту тему, повисшую между ними. — О призрачном будущем мы порассуждали, — говорит Слава медленно, поглаживая Гришеньку, уже успевшего забраться к нему на колени и лечь пушистым клубочком. — А теперь о том, что тебе реально ебёт мозг?       Ваня только головой качает. Да ничего, в принципе, если так разобраться. Сам ведь тоже виноват. Но инициатива изначально исходила от Евстигнеева, так почему он и сейчас так же не может? Больше ему не надо? — Да ничё, Слав, реально устал.       Славка удрученно вздыхает, и больше эту тему они не поднимают. Не будет он копаться в чужой душе, если сам Светло этого не захочет. Ваня неожиданно понимает, что устал лежать овощем, пошёл бы этот Евстигнеев, если ему там жить хорошо, поэтому они на несколько часов идут гулять, а потом идут по фильмографии Балабанова. Уже, кстати, несколько месяцев идут.

***

      «Пиздец, нахуй эту школьную деятельность», — размышляет Ваня, лопая воздушные шарики в актовом зале. Так их нахуй, не ждали? Даже таких отбитых, как он, заставляют участвовать в посвящении в десятиклассники, представляющее собой концерт. Они готовят номер от всего класса, параллель готовит.       Одиннадцатиклассники тоже придумывают для них развлечения, которые нахуй никому не сдались. Не надо Ваню посвящать, пожалуйста, он ведь даже в школу не каждую неделю ходит. Но Федя всех заставляет пойти, потому что считает, что это весело, и можно легко закорешиться со всеми во время репетиций. — Ваня, перестань их лопать, я надеру тебе зад сейчас, — шипит Фаина, настраивая камеру. Пока что в актовом зале только половина их класса. Они забились на это время. Одиннадцатиклассники и параллель подойдут попозже, чтобы обговорить общие номера. — Так, Слава, Игнатьев, сядьте, пожалуйста, я посмотрю, как свет ложится. — А на какие вопросы отвечать-то надо? — спрашивает Слава, жуя шоколадную конфетку. Федя с серьёзным видом сидит рядом, а у самого на глазах очки в форме бутылок шампанского, на которых написано «let’s party». Девчонки за Фаиной, переговариваясь, красятся, им же нужно выглядеть принцессами на видео. Другие пацаны побежали курить, потому что Фаина с этими двумя — Славой и Федей — будет долго бороться. — Машнов, ты спрашивал уже, — закатывает глаза Фаиночка. — Ну, типа мы снимаем видео себе будущим, — вступает в разговор Федя. — Интересно же будет потом посмотреть, что мы щас говорили о наших целях и мечтах. — Ванечка, будь добр, садись к ним, — наигранно-ласково говорит Фаина. Да она их всех порешает скоро.       Сидят они, как три богатыря на картине у Васнецова. Федя почти убит своей девушкой за то, что не хочет снять очки тусовщика, Слава всё ещё ест конфеты, и, когда улыбается, у него все зубы в шоколаде, а Ваня воет от того, как ему хочется простого человеческого прийти домой и поспать. — Слава, кем ты видишь себя через десять лет? — Тамадой на свадьбе у Филиппа Киркорова. — Блять, лучше бегите, — бесится Фаина, — ну, ребят, давайте уже отснимем по-быстрому, пока сюда толпа не пришла.       Они ещё угорают со Славы. Ваня достаёт кепку, которую носил лет шесть назад, потому что считал, что это выглядит круто, и на вопросы Фаины отвечает, что он Фаллен МС — господь, блять, на битах. Заканчивается всё тем, что Фаина обреченно машет рукой, бормоча «ну нарежем что-нибудь», и зовёт сниматься девочек.       Они в это время убегают в небольшую гримёрку, которая присоединена к актовому залу, в которой полно всякой хуйни вроде костюма деда мороза и снегурочки для детских праздников, чтобы распить бутылку вина. Федька принёс. Когда они выходят оттуда весёлые — Ваня уже и потанцевать готов на видео. Потихоньку к ним присоединяется параллель — все трещат о сценке, которую нужно поставить на посвят, хотят показать встречу выпускников лет через двадцать. Слава с Ваней уже на фортепьяно в четыре руки играют. Собачий вальс. Не особо попадая в ноты. Ближе к трём приходят одиннадцатиклассники, и Ваня туда вообще не смотрит, нет.       Мирон с Евстигнеевым заходят последние. Рядом с ними болтается девчонка из их класса. Она, улыбаясь, смотрит на Рудбоя (ну или это Ване уже так кажется), а он о чём-то беззаботно с ней болтает. Вот и выяснили. — После посвята дискотека будет, — громко объявляет Мирон, и все радуются — чего нет-то. — О, ещё одна причина бухнуть в туалете этой школы, — говорит Слава Ване. Взрослея, они становятся всё более испорченными — этого не изменить.       В итоге, они прогоняют сценарий, песенки поют, под конец, задолбавшись, включают музыку через колонку и танцуют. Половина людей сваливает, и остаётся только человек пятнадцать избранных и стойких. Та девочка, тусующаяся с Евстигнеевым, самая первая из выносливых, но Ваня по-прежнему не смотрит. Они ему, суки, сами на глаза попадаются.       Никто уже и не репетирует толком, а зависнуть где-нибудь, кроме дома, хочется ведь. — Ребзя, го пиццу закажем? — предлагает Мирон. Законом ведь не запрещено.       Выходит даже душевно. Они собираются в круг на сцене зала. Слава с Ваней в ковбойских шляпах, которые утащили из гримёрки, Федя, обнимающий Фаину, несколько их одноклассниц, одна из которых кладёт голову Мирону на плечо, пока они сидят, Саня, Серёга и, конечно, Евстигнеев рядом с той девочкой.       Замечательно выходит. Сначала они, считай, и не здороваются, выходя покурить на улицу, а сейчас сидят вместе, и Слава даже не огрызается на Мирона. Федино вино на него хорошо влияет. Фёдоров не выглядит таким уж и высокомерным, каким его все представляют. Заболтать он может всех, конечно.       Ну и какой русский школьник не любит поиграть в «правду или желание», когда собирается со своей братвой в ожидании пиццы. Мирон даже актовый зал запирает изнутри, потому что классуха заранее договорилась, чтобы уборщица ему, как самому ответственному одиннадцатикласснику, выдала.       Ваня уже жалеет, что остался, но уверенно поправляет ковбойскую шляпу, чувствуя себя в ней гораздо более защищённым. Конечно, это всё изначально не самая лучшая затея — оставаться тут. Болтать с одиннадцатиклассниками, как со старыми друзьяшками. Спокойно вести себя при Евстигнееве, который глаз от него не отводит.       Начинается всё с вопросиков типа: «А в чём ты спишь?», «А ты девственник?», «А с кем первый раз поцеловалась?»       Удивляет Слава, когда может задать вопрос и задаёт его Мирону (тот выбирает правду, конечно; то, что, по мнению Машнова, это зашквар, он не говорит). Правду выбирают слабаки. — О чём думаешь прямо сейчас?       Мирон смотрит на него своими ясными глазами, немного снисходительно улыбаясь. — Всегда, когда смотрю на тебя, Слава, вот как сейчас, думаю о том, что благодарен тебе за то, что ты меня уделал. Нужно менять направление в творчестве, чтобы не быть скучным и посредственным поэтом. И всё равно его речь звучит так, как будто он её заучивал и репетировал перед зеркалом до вечера, но Машнов не будет делать из мухи слона. — Пожалуйста, Мирон, — легко отвечает Славик. — Зови, когда будешь шквариться, всегда рады. — Обязательно, — сдержанно говорит Фёдоров.       Ване хочется взять Фаинину камеру и записать фильм об их трагической «недоненависти» в жестоком мире.       Серёжа, который сам эту игру и предложил, который очень смелый, выбирает действие и впоследствии кричит в окно, что он петух года. Оригинальностью все их правды или действия нисколечко не отличаются от того, что загадывалось раньше. Вопросы скучные. Девочка, сидящая рядом с Рудбоем, наверняка, хочет, чтобы её подружки загадали ей, чтобы она с ним поцеловалась. Только подружки не очень догадливые или, может, завистливые, поэтому и не выходит. Потом этот же Серёжа лижет Сане щёку — желание есть желание. Федя танцует какой-то очень странный танец, а Ваня загадывает Славе показать беременную цаплю без слов, но чтобы все поняли. Мирону выпадает провести семь минут с одноклассницей, сидящей рядом, в гримёрке наедине. Очень увлекательно. — Ой бля, какая тупая игра, — немного пьяно и сбивчиво бормочет Слава Ване на ухо. Светло это знает и без него. Евстигнеев только и смеётся со всего, что происходит (он, кажется, немного выпил, ну, а хуле ему смешно-то), и до него, к счастью, не доходит.       От этой великолепной игры спасает то, что привозят пиццу. Они едят, переговариваются, слушают музыку. Евстигнеев всё ещё смотрит на Ваню, хотя его одноклассница шутит шутки, чтобы привлечь внимание. Их руки слегка соприкасаются, потому что они сидят рядом, и Светло, пытаясь не обращать на это внимание, разговаривает с Серёгой и с Саней. Нормальные пацаны.       Мирон вообще поёт «Седую ночь», играющую в телефоне, и девчонка, сидящая рядом, смеётся, вторя ему. В итоге, они все поют старые хиты, танцуя, как на сельской дискотеке. Зато выходит весело и непринуждённо.       Ваня ещё несколько раз ловит на себе взгляды Евстигнеева, и от чего-то злится. Ему кажется, что связь между ними видят все, но всем, впрочем, наплевать. Ване хочется поставить локоть на свою коленку и, будто опираясь, прижать средний палец к своей руке, чтобы Евстигнеев видел, но они же не в детском саду, честное слово. Этой игры в правду или желание и так хватило. Ваня тусуется рядом с Серёгой, который выбирает музыку, пока сзади не появляется Евстигнеев. — Включи «Рефлекс», пожалуйста, — просит он вежливо. — И погнали танцевать. «Очень мило, — думает Ваня. — Ну и чо дальше?»       Они начинают расходиться ближе к восьми. Убирают все вещи со сцены, чтобы уборщица не жаловалась потом на безответственность Мирона, который обещал приглядеть за репетицией, собирают коробки от пиццы. Федя с Фаиной уходят на улицу покурить, за ними и девчонки. — Я тебя подожду на улице, — говорит Слава. Не очень он уже трезвый, от вина всегда быстро кружит голову, даже если пьёшь мало. — Я тогда шляпы ковбойские положу и спущусь, — отвечает Ваня, наблюдая за Евстигнеевым (и куда его девочка-то затерялась?), помогающим Мирону повесить воздушные шары, которые успели отлететь от стены. Серёга с Саней возятся за кулисами, передвигая карты.       Ваня смотрит на Евстигнеева, перед тем как пойти в гримёрку, и словно зовёт его взглядом. Как же ему хочется начистить сейчас лицо, выговорить за то, что ведёт себя, как мудак. Кулаки прямо чешутся. Ваня закипает. Евстигнеев всё понимает, конечно. Он похож на шпиона, который, дождавшись, пока Ваня скроется за дверью, и этого никто не заметит, идёт за ним.       Они сталкиваются в гримёрке почти что носом к носу, Евстигнеев только и успевает, что закрыть дверь. Свет тут приглушённый, разный хлам для детских праздников висит на вешалках, некоторые шмотки валяются на полу. Пахнет пылью и вином немного. Сейчас кровью начнёт, хуле. Ване эта ситуация отчего-то напоминает тот момент в квартире, только сейчас он не собирается поддаваться своим слабостям. — Ты… — вполголоса говорит он, собираясь высказать ему всё, что накопилось.       Только Евстигнеев собирается.       Ваня снова прижат к стене, и Рудбой на этот раз целует более грубо, раздвигая ноги своим коленом. Ваня поддаётся, чувствуя крепкие руки на своей заднице. Чёрт его побери. В голове ни одной связной мысли, если она не касается того, что Ваня хочет его руки на своём члене. Прямо сейчас. — Ванечка, — шепчет он, как в бреду, медленно оставляя влажные следы на шее. — Поговорить нужно, — тихо отвечает Ваня, закрывая глаза. Ощущение чужого горячего языка на коже только усиливается. Чувство злости растворяется в возбуждении. Но нельзя, нельзя. — Я скучал по тебе, Ванечка.       Когда они выходят из этой гримёрки, пацаны ещё шумно переговариваются за сценой. Ваня недоволен тем, что поддался, а Евстигнеев улыбается, сука. Поговорят.