Тёплые коты

      Начинается с того, что Слава с Федей никак не могут уйти из Ваниной квартиры в субботу. Первое, что они делают — пьют дешёвый коньяк, потом спорят, хуйня или шедевр последний фильм Балабанова (Слава говорит, что хуйня; Федя возражает, но сдаётся быстро, потому что у Машнова рот закрывается только тогда, когда он спит, да и то не всегда), потом Славик обыскивает кухню на предмет еды и варит сосиски. Ваня в своей же квартире чувствует себя сторонним наблюдателем. Смеётся над их разговорчиками, поглаживает Гришеньку, ошивающегося рядом, и покачивает ногой.       На Евстигнеева сегодня похуй, может идти. Поговорить им так и не удалось спустя неделю после того поцелуя. В школе его почти не было видно (да и сам Ваня туда не активно ходил), переписки в контаче были, но опять же ни о чём. Можно до конца жизни перекидываться треками и видео-я-смеялся-до-слёз.       Заканчивается тем, что Слава вспоминает о маленькой заначке у себя в куртке, которую они могут раскурить. Так и весь пиздец начинается.       Ваня знает, что ему нельзя — становится беспросветно тупым и медленным. Сначала минут пять думает, откуда ему налить воды в фильтр, благо, Слава подсказывает, что всё-таки из-под крана. Сидя на полу в его маленькой, засранной кухне, Ваня размышляет о том, что никогда не пробовал кошачий корм. Слава заверяет, что это как сухарики с сыром и семгой, немного вкуснее, а если макнуть в малиновое варенье, то выйдет очередной шедевр от шефа Гордона Рамзи.       Потом Ваня закидывает ноги на табуретку. Почти лежит. Слава прикрывает глаза. — Однажды Карл Маркс, — начинает Славик, — сказал, что… Как он там точно выразился. Если любишь человека, а он тебя в ответ — нет, значит, любовь немощна и не удалась. — На любовь попёрло что ли, дядь. Хуйню мужик сморозил. Не любили его по жизни, видимо, вот он и обиженный получился. — Он с женой больше половины своей жизни прожил. — Это ещё ни о чём не говорит.       Ваня рассматривает трещинки на потолке и на зеркальную люстру, в которой они, укуренные и немного расплывчатые, отражаются. Ну и кто из него получится, ну и что с ним потом станет? — Буду филологом, наверное, — размышляет Ваня. — Филолохом, — они со Славой тупо смеются над этой какой-то прошлогодней-прошлогодной шуточкой. — Ну заебись, если тебе это нравится.       Ваня пожимает плечами. Нравится, наверное. Книги он читать умеет, а пересказывать-то тем более. Особенно с матами через слово. В общем, чтобы стать филологом у Вани есть всё: вечное желание бухать, читать и нести хуйню с умным ебалом. — А я, может, программистом, — отшутившись, добавляет Слава. — Разъезжать по Ленобласти буду, помогать немощным.       Минут через двадцать их кружит ещё больше. — Если бы я был девочкой, — тянет Слава в роковых тёмных очках, — то пошёл бы в модели. — Ну да, ноги-то длинные, как у Веры Брежневой, — кивает Ваня.       Федя уже кивать не может. Он, громко сопя, спит в другой комнате, и сны его прекрасны. — Ваня, ты когда-нибудь видел людей с разной величиной ноздрей? — серьёзно спрашивает Слава. — Нет, а ты? — Я много видел. Мне однажды Мирон Янович снился. У него были разные ноздри. Он носил сомбреро и ел этот рис с морепродуктами. — Паэлью, что ли? — А хуй его знает, как это называется. Я ведь русский человек, Ваня. Мне и гречки с тушёнкой достаточно. И вина крымского.       Ваня хоть и (не)много глупый сейчас и хихикает над Славой, но вопрос о том, почему он постоянно шутит над Мироном и его задевает, растворяется воздухе.       Гриша, идущий к миске, вдруг меняет свои планы и запрыгивает к Ване на колени, ложится и мурлычет от того, что хозяин гладит его за ушком. Какой тёплый кот. У Вани внутри всё сжимается от того, как он сильно любит этого мохнатого. И пока Гришенька даёт себя гладить, мягко покусывая подушечки пальцев, немного играясь, Ване кажется, что все проблемы в мире такие маленькие и незначительные. Как звёзды на небе, если из окна их квартиры смотреть. Даже с Евстигнеевым всё можно решить, если вдруг набраться смелости. Он ведь тоже человек и, наверное, что-то чувствует. — Пиздец, Вань, всю жопу на полу твоём твердом отсидел, — жалуется Слава. Учитывая то, что они могли спокойно сидеть за столом на табуретках, но предпочли облокотиться о стену и вытирать пыль задницей. — У меня дежавю сейчас какое-то было. — Конечно, столько бухать на моей кухне, — смеётся Ваня. — Как будто других нет, — они и правда почти только у него и собираются постоянно, потому что мама то на даче, то у подруг. Живут они с Ваней вместе только по будням, да и то она работает, а вечером усталая очень, да и сам Ваня не то чтобы примерный сын, с которым хочется перетереть за милую душу. Разговаривают они, конечно, но в основном, когда дело касается его оценок и обязанностей по дому. — Когда-нибудь срубим бабла на рэпчике, — говорит Слава, — и будем жить где-нибудь в центре в своей квартире. — И попугайчика купим, — вставляет Ваня. — Чтоб Грише скучно не было. — Да.       Спустя час незатейливых бесед обо всём и ни о чём Слава уже спит на диване рядом с Федей, когда Ваня, бесцельно побродив по комнатам, позалипав в компьютере, надевает те самые роковые очки Машнова и берёт телефон. Половина первого ночи. Признаки жизнелюбия медленно растворяются, в голове немного туманно, а что-нибудь написать Евстигнееву, как-нибудь его поддеть, неимоверно хочется. Да и тем более, что Рудбой онлайн. «Чего не спим, дядь» Отвечает он минут через десять, Ваня успевает его проклясть, показать факов десять его аватарке и почти уснуть. «Да фотки обрабатываю» «Много дел у одиннадцатиклассников нынче»       Он хочет написать что-нибудь ещё, но пальцы застывают над экраном. Евстигнеев что-то печатает в ответ. «Выглядит, будто ты этим обижен»       А может, блять, и да. В какой из вселенных люди сначала дружат, улыбаются друг другу, целуются и потом это даже не обсуждают? Ну, если у Евстигнеева в его мирке всё заебись, то Ваня стоять в стороне и ждать не хочет. Он не чувствительный цветочек, но было бы прикольно хотя бы понять, что между ними будет дальше. Будет ли вообще. Особенно после второго поцелуя.       Он хочет написать: «пашол нахуй ванёк», но так всё будет слишком очевидно, и, возможно, Евстигнеев увидит на небе взрыв, потому что Ваню сейчас унесёт. Ещё и голова болит нещадно, как будто в мозгах кто-то ложкой ковыряется. «Ты тут? Выходи к магазу на углу минут через пятнадцать, подышим» «Окей»       Ваня успевает выпить ледяной воды из-под крана, немного прийти в себя и надеть куртку. Он медленно-медленно спускается по лестнице, чтоб Рудбой себе зад отморозил, пока его ждал, но в конце концов приходит раньше, чем Евстигнеев, и почти успевает докурить. — Прости, дверь заела, не мог закрыть долго.       Ваня только плечами пожимает — ну, с кем не бывает. Бывает так, что двери заедают, кошки по крышам бродят, люди пидорами становятся. По-разному складывается. — Чо, дядь, прогулки под луной, — вальяжно говорит Ваня, делая вид, что не замечает, как Евстигнеев смотрит на него с улыбкой. Улыбаются и мудаки, и серийные убийцы, так что на такую глупость Светло не купится. Он набирает воздуха, чтобы с чего-то начать, и не начинает. Молодец. — Почему бы и нет, — пожимает плечами Рудбой. — Глаза болят ужасно, целый день за компом провёл. — Больше с тобой никто не согласился на улицу выходить в такое время? — как бы невзначай спрашивает Ваня. — А я с тобой хотел.       «Ну ладно», — думает Светло. Объяснений он, конечно, никаких не добьётся. Легче на это просто забить. Не плакать же. — Мне кажется, ночь — самое время фотографироваться, — вдруг добавляет Евстигнеев. — Ну не-ет, дядь. Выгляжу, как типичный гопник с района. Какой смысл? — Ваня в случайных спортивках, которые носил на физру ещё классе в восьмом, в не менее старой куртке. Осталось только сесть на кортаны — и будет гениальная композиция. — В этом-то и соль, — улыбается Ванёк. — Тебе нужно связаться с моим агентом, и тогда, может быть, мы рассмотрим заявку. Не ты один такой меня мечтаешь запечатлеть, знаешь ли. — С Гришей я договорюсь. У меня в рюкзаке бутылка вина и копчёный сыр. Достаточно убедительно?       Ваня закатывает глаза, но не сдерживает улыбки. Его уже отпустило после того, как они со Славой покурили, а вести приличные беседы с Евстигнеевым в адекватном состоянии гораздо труднее, так что почему бы и нет. — А кто ещё? — с мягкой улыбкой спрашивает Рудбой.       Они дошли до укромного двора, где достаточно темно и есть, куда присесть. Пить на улице ещё, вроде как, никто не разрешал, а тот побег после баттла повторять не хочется. Больше дыхалка не выдержит. — Да там целую студию хотят снять, чтоб я красивым на военном билете получился, — шутит Ваня. Вино открывается и без штопора. Пока Евстигнеев с ним возится, он борется с непослушной плёнкой, отделяющей его от пищи богов — сыра косичкой. — Ты и так красивый, — поднимая на него взгляд, заверяет Евстигнеев. Это уже слишком. Люди помирали от того, что давились своей же слюной? Ну конечно. — Дядь, я тебе не девочка, меня такой хуйнёй не проймёшь, — не слишком убедительно бормочет Ваня. А когда Евстигнеев, поставив бутылку на песок, мягко целует его в уголок губ, не знает, куда деть свои руки. То ли в глаз ему кулаком прописать, то ли ближе к себе притянуть. Евстигнеев касается его губ мягко, едва-едва, медленно обводит языком, потом оттягивает нижнюю губу зубами и немного втягивает её своими. И всё это время, забравшись ладонями под Ванин шарф, водит по его шее пальцами. — Нас же увидеть могут из окна, — не открывая глаз, шепчет Светло. Пиздец, вот он и слабину дал. — Темно. Если и увидят, подумают, мальчик с девочкой целуются. — Ага. В этом случае, надеюсь, ты та самая девочка.       Евстигнеев тихо смеётся ему в губы, а потом отстраняется. — Ванечка. Ты злишься? — Ты ещё долго будешь эту бутылку открывать?.. Нет, — он всё-таки поднимает эту бутылку, протягивая Евстигнееву, и тот делает первый глоток. Так и начинают передавать друг другу. На улице не так уж и холодно, даже ветер стихает. — Ну, я не знаю, что делать в таких случаях, — усмехается Евстигнеев. — В каких — таких? — В смысле — я до этого только с девочками целовался. — Да я тоже. — Мы можем забыть это, но только так, чтобы никто не знал, — говорит Рудбой. — Как хочешь, — злится Ваня, но голос у него по-прежнему ровный. Забыть, блять? Ну и хорошо, замечательно. Нахуй — это вон туда, за поворотом, милости просим. И пиздеть он никому не собирался, как будто ему от этого лучше и легче. — Не хочу, — качает головой Евстигнеев. Даже в темноте он смотрит на Ваню так, словно раздевает. — Просто тебе предлагаю. Если ты вдруг не хочешь продолжать. — А так могло показаться? — Не знаю, мы же не говорили об этом. — Я не хочу, — просто говорит Ваня, и им обоим становится заметно легче. Никакие вопросы и догадки, наконец, перестают занимать мысли. Они оба не хотят, чтобы это «что-то» между ними заканчивалось. — Только никто не должен знать, — повторяет Евстигнеев. — Это, блять, с первого раза было понятно. Вино, кстати, хуйня. Не умеешь ты выбирать божественные напитки. — Куда мне до профессионала в алкогольных напитках — десятиклассника Вани Светло.       «Всё действительно такое незначительное и решаемое, главное — начать говорить», — размышляет этот самый десятиклассник Ваня Светло. Он, правда, не знает точно: они типа встречаются или чо. Но по крайней мере, ясной становится одна вещь — то, что происходило, не ошибка, которую потом хочется забыть, стуча себе ладонью по лбу. Не хочется забыть. — Я хочу тебя пофотографировать.       Они уже достаточно пьяные, потому что от дешёвого вина уносит быстро, тем более на улице. Евстигнеев фотографирует Ваню в холодном свете фонарей, на фоне стен домов, покрытых граффити. Потом Ваня, угорая, фотографируется с букетом листьев клёна, ну, а хуле ему, он топ-модель по-русски. — Ну и чё, получается что-нибудь нормальное? Как вообще можно фотографировать ночью? — Да фонари светят, приколись, — Евстигнеев ловит красивый момент. Ваня улыбается, глядя куда-то в сторону, стоя на фоне угловой многоэтажки. Во многих окнах даже свет горит, вот людям не спится. Фотография в тёмных тонах, но такая атмосферная.       А потом они греются в Ванином подъезде, и Евстигнеев фотографирует его на фоне зеленых стен, где-то сбоку написано «марина хуй те в рот», и они оба смеются над этим. Евстигнеев даже фотку делает, как Ваня держит буквы на ладошке и довольно улыбается. Бедная Мариночка. — У меня бабушка, короче, собирает альбом с моими распечатанными фотографиями, чтобы любоваться драгоценным внуком. Надо ей новый подгон сделать, — говорит Ваня. — Нет, ну мне, конечно, проще ей уже вотц апп установить на телефон и отсылать ей свои селфички, — Евстигнеев смеётся над его болтовнёй, а потом вдруг делается очень серьёзным. — Надеюсь, когда ты наденешь свой чокер, чтобы я тебя в нём пофотографировал, ты не покажешь своей бабушке? — у него даже голос каким-то низким становится, когда он начинает говорить об этом. Не хило, видимо, пацана ёбнуло, когда Ваня про чокеры шутил. Если сейчас Евстигнеев прижмёт его к этой чертовой стене и не оставит свободного места на его шее, то Светло ни в чём не виноват.       Ваня закусывает нижнюю губу, представляя, с каким выражением лица Евстигнеев будет смотреть на это безобразие, как будет фотографировать и после… — Вторую часть фотоссета со звездой нужно заслужить сначала. Я себя не на улице нашёл. Зови меня Коко Роша, детка. — Что за кокорожа? — Вроде фотограф, а в моделях не шаришь, — качает головой Ваня. Да он как бы тоже. У него просто одноклассница есть, которая вечно себе посты из «Вога» репостит, а ему почему-то имя запомнилось. Привычка такая — все репосты и комменты смотреть в контакте. Хрени, правда, в голове от этого ещё больше. — Ну извините, — ухмыляется Евстигнеев. — Может, на крышу пойдём? Я знаю одну открытую в соседнем доме.       Скоро, наверное, светать начнёт, а они всё ещё не расходились. И Ване не хочется, но дома спят Слава и Федя, и если они проснутся утром, обнаружив, что он куда-то делся, волосы на себе порвут. С Андреем было бы проще. У него волос хотя бы нет. — Давай в следующий раз? — спрашивает Ваня, надеясь, что Евстигнеев не обидится. — Спать уже хочется. — Хорошо.       Они смотрят друг на друга, устало и в то же время радостно, а потом Евстигнеев его обнимает. — Доброй ночи, Ванечка.