Тёплые коты

      Кажется, Слава начинает что-то подозревать, но он молчит. Молчит, когда Ваня, немного придурковато улыбаясь, набирает длинные сообщения, постоянно отвлекается и где-то пропадает по вечерам. Больше всего Славу настораживает то, что Ваня начинает чаще появляться в школе — это вообще не в его стиле. Слава молчит, но ждёт подсказок, потому что нужно идти от обратного. Если Ваню расспрашивать, даже аккуратно, он что-то начнёт подозревать и точно ничего не расскажет.       Кажется, Ваня не подозревает, что Слава подозревает. Слава, конечно, проницательный, особенно после того, как дунет, но Ваня слишком хорошо скрывает свои чувства. Он так, по крайней мере, думает. Ему просто немного нравится Евстигнеев, а ещё они часто целуются у него в комнате. Почему-то обязательно под русские попсовые песни — непонятно, почему так получается. Ване так хорошо и так легко, несмотря на то, что они пытаются держать в тайне свои отношения.       Иногда Ваня забывается. Их компании после тусовки в школьном актовом зале начинают проводить вместе больше времени. Курят вместе в леске, зависают у кого-нибудь на квартире, покуривают кальян, пьют, смотрят фильмы. Ваня забывается, когда сидящий рядом Евстигнеев, не отрывая взгляда от экрана, очерчивает ладонью его бедро, а потом, нахально посматривая на Ваню, шутит шутки с одноклассницей, которой очень нравится. Ваня, правда, старается не забываться и не сильно ревновать. У них же должно быть хоть какое-то прикрытие. Не сильно ревнует, но сильно сжимает плечи Евстигнеева, когда тот, гладя его подбородок и прижимая к стене на лестничной площадке, коротко целует, чтобы никто, кто вышел бы к ним покурить, не заметил.       В основном они тусят у Вани в комнате. Гриша, кот-негодник, забирается на колени к Евстигнееву чаще, чем к самому Ване. Постоянно ошивается рядом с ним и мешает играть в приставку, а когда они целуются, смотрит так пристально, как будто осуждает. Ваню, если честно, даже раздражает то, как Рудбой органично вписывается в его захламлённую комнату и маленькую кухню. Мама кормит его своими пирогами с капустой и серьёзно расспрашивает насчёт планов на будущее. Ване даже немного обидно то, как они быстро нашли общий язык, этот «ну просто одношкольник, он у нас потусит, поиграем немного» и его мама. Хорошо, что дверь его комнаты запирается на замок.       Сегодня первый раз, когда Ваня должен прийти к Евстигнееву домой, практически спустя месяц после того, как они начали «встречаться», или как это ещё можно назвать. Даже волнительно немного, будто он идёт знакомиться с родителями, хотя Евстигнеев заверил, что никого не будет. Рудбой выглядит немного бледным и заспанным, когда открывает дверь, на голове у него настоящее гнездо. Ваня впервые видит его в очках и, как ни странно, в футболке. Вечно он ходит в своих толстовках, а иногда даже кардиганы в школе носит, как примерный парень. Ване, наконец, предоставляется возможность внимательно рассмотреть его руки на наличие татуировок. — Ты опоздал, обещал к пяти, — улыбаясь, сообщает Евстигнеев. — Гулял со Славиком и Федей. Они с Фаиной немного повздорили. Сидели в маке, философствовали об отношениях, — они оба тихо смеются. — К чему пришли? — интересуется Евстигнеев, оставляя лёгкий поцелуй у Вани за ухом. В коридоре темно и немного тесно. Ваня стягивает куртку, вешая на крючок, и обнимает его за плечи. — Меньше нужно ебать друг другу мозги и больше разговаривать, если что-то не нравится. Ой, не хочу опять об этом. Проведёшь мне экскурсию по своим хоромам? — Конечно, но они настолько велики, что тебе придётся надеть ролики, — шутит Евстигнеев.       Они сначала пьют чай на кухне со светлыми обоями, персиковыми шторами и холодильником, завешанным магнитами, пока не приходит кошка и не начинает тереться о ноги Евстигнеева. — Животное своё совсем не кормишь, изверг, — говорит Ваня. — Она всё врёт как обычно, — недовольно отвечает Евстигнеев, поглаживая её за ушком, а потом берёт недовольно бурчащую кошку на руки и гладит. — Кто тут у нас такой наглый, Миха? Кто? Совсем тебя хорошая жизнь испортила. — Миха? — смеётся Ваня. — Назвать кошку Михой. Ладно, с твоим никнеймом, — он скользит взглядом по большой татуировке на руке, — я ещё смирился. С кем не бывает. Пройдет несколько лет, поймёшь. Но издеваться над бедной кошкой?.. Можно я сделаю вид, что не знаю тебя? — А тебе вечно что-то не нравится, Фаллен, — делая акцент на его прозвище, обиженно бормочет Евстигнеев. — Ну, извини, — Ваня всё ещё посмеивается, а потом сдаётся и тоже гладит кошку, свернувшуюся калачиком на Евстигнееве. Даже пробраться рукой под футболку и ущипнуть его за живот мешает, какой ужас. — Лишь бы придраться к именам. — Извини-извини, — повторяет Ваня, — я тебя просто недооцениваю. Вот я обосрусь, конечно, когда ты станешь кандидатом премии «самая лучшая фантазия 2017».       Они всё ещё шуточно препираются, пока Евстигнеев, махнув на него рукой, не предлагает покурить. Воспринимать шуточки Светло, будучи в адекватном состоянии, конечно, не так просто. Ваня соглашается: почему бы и не поощрить себя. Он ведь и в школу чаще начал ходить, даже оценки немного улучшились, и маме на него меньше жалуются. В горле, как и обычно, немного горчит, когда он вдыхает дым из бутылки, но всё это быстро забывается после того, как уже накуренный Евстигнеев его целует. Сначала медленно, едва касаясь губами, а потом, забираясь под футболку, очерчивая прохладными ладонями спину, целует более страстно и настойчиво. Ваня ощущает себя просто замечательно, забираясь на кухонный стол, с которого они, слава богу, всё убрали до этого, и немного раздвигая ноги. Евстигнеев, шумно дыша, перемещается на его шею, втягивая кожу губами, немного кусая и сразу же облизывая, одной рукой сжимая чужое бедро, а другой — зарываясь в густых волосах. Немного оттягивает Ванину голову назад, чтобы получить больше доступа к шее. Ванечка не глупый, он прекрасно понимает, к чему это может привести: они одни дома, и, как видимо, шансов, что кто-то придёт, очень мало. Это нехило возбуждает, но в то же время и пугает. Он не знает, готов ли морально. — Может, экскурсию по квартире всё-таки? — выдыхает он Евстигнееву в губы. Тот с легкой ухмылкой отстраняется и, беря за руку, ведёт по коридору к комнате.       Они оказываются в просторном зале и, вероятно, одновременно родительской спальне с большим, обитым белой кожей диваном, телевизором на стене. У стены стоит шкаф из светлого дерева с широким зеркалом. Когда Ваня к нему подходит, Евстигнеев, словно тень, следует за ним и прижимается сзади. Ваня отказывается подмечать, как хорошо они смотрятся рядом. Немного разморённый от травки, но довольный Евстигнеев, обнимающий его своими крепкими руками, и он, блять, он… С красными щеками и глазами. — Смотри, Ванечка, это зеркало, — горячо шепчет ему в ухо Евстигнеев. Целуя нежную кожу, забирается под футболку и гладит, немного щекоча, живот, а потом неожиданно мягко сжимает сосок, потирая его пальцами. Ваня тихо ахает, чувствуя, как у него встаёт, чувствуя задом, как возбуждён Евстигнеев, и закрывает глаза от удовольствия. — Не закрывай глаза. Смотри, какой ты красный.       Ваня несколько секунд соображает, что ему говорят, потому что немного тупит от травки, а потом несколько других секунд пытается поднять ресницы. Ебаный Евстигнеев проводит пальцем по его влажным губам, а другой рукой гладит член через штаны. Ваня, хоть и не хочет, но смущается от того, как его откровенно рассматривают в зеркале и хотят. Ему кажется, что он только один такой неопытный в этой комнате, потому что Евстигнеев выглядит так уверенно, как будто уже кого-то перед этим зеркалом соблазнял. Или трава на него так действует. Ваня решает, что к чёрту это стеснение, и, одновременно ловя чужой взгляд в зеркале, ловит губами чужие пальцы, высовывая язык, чтобы облизнуть их, а потом с тихим стоном всасывает их полностью. — Что же ты делаешь, — шепчет Евстигнеев ему в затылок, продолжая мять Ванин член через штаны, но обоим хочется, безумно хочется большего. — Продолжишь экскурсию? — с ухмылкой спрашивает Ваня, наконец, переводя взгляд от зеркала. — Как видишь, вон там, слева от тебя стоит диван, — стараясь говорить так, чтобы не дрожал голос, отвечает Евстигнеев. Одновременно с этим он успевает справляться с маленькой пуговицей на Ваниных джинсах и молнией. — Когда-нибудь можем изучить его более подробно, но ты, наверняка, хочешь увидеть мою комнату.       Ваня очень хочет увидеть комнату и очень хочет, чтобы Евстигнеев, в конце концов, дотронулся до его члена не через трусы. Кажется, он мог кончить только от нескольких прикосновений — до того был напряжен. На ватных ногах, с расстёгнутыми джинсами, он следует за Рудбоем в другую комнату. Темно. Свет исходит только от включенного ноутбука, лежащего на диване. Ваня оказывается прижат к стене. Чужие горячие губы скользят по шее, задевая ключицы, а рука ложится на стоящий колом член.       Ваня закусывает нижнюю губу от того, как ему хорошо, когда Евстигнеев начинает сначала медленно, обводя пальцами головку, дрочить ему, а затем постепенно набирает темп. Ваня цепляется за ремень чужих штанов, хочет расстегнуть, но его останавливают одной рукой. — Не спеши. Всё ещё успеется, Ванечка, — приглушённо говорит Евстигнеев и, облизав его губы, отстраняется и опускается на колени. Чёрт возьми, чёрт возьми. В комнате мало чего видно, но у Светло слишком хорошая фантазия, чтобы представить туманный, полный желания взгляд Евстигнеева, немного припухшие от поцелуев губы. Все образы в голове растворяются, когда тот, вылизав кожу внизу живота, берёт в рот член и начинает сосать. Ваня не знает, куда деть взгляд, хоть ничего и не видно, закрывает глаза, не знает, куда деть руки, но Евстигнеев, поймав их, доверительно кладёт себе на голову. Ваня разбивается на маленькие кусочки от крепких ладоней, до приятной боли сжимающих его бёдра, от губ, языка и горячего дыхания на его члене. Ёбаный Евстигнеев. Где его такому учили? — Я кончу сейчас, — шепчет Ваня, не в силах открыть глаза. Кончает он уже от рук на футболку Евстигнеева (будет повод посмотреть, есть ли татуировки на его голом торсе). Кончает, сбивчиво дыша и выгибаясь вперёд. По позвоночнику бегут мурашки. Какой пиздец. — Пиздец.       Рудбой тихо и как-то нежно смеётся, вытирая со рта слюну, и поднимается, включая в комнате свет. Глаза немного режет от неожиданного перехода. — Сейчас салфетки принесу.       Ваня осматривает комнату, пока Евстигнеев шумит, открывая ящики, на кухне. Она немного больше, чем его собственная. На диване аккуратной стопкой сложены чистые вещи, стоит ноутбук. На столе — стопка книг, открытая тетрадь. Видимо, до его прихода пытался учиться. Стены над столом завешаны портретными снимками девушек и парней. Ване любопытно знать, кто эти люди и как они связаны с Евстигнеевым. Фотографирует он тех, кто попросит, или тех, кого сам захочет, как в случае с ним. — Салфетки, — протягивает ему пачку Евстигнеев, бесшумно появившийся в комнате. Ваня вытирается, и снова чувствует губы Рудбоя на своих губах. Они целуются медленно, немного лениво. Ваня тоже хочет сделать ему приятно. Возможно, взять в рот он не готов, но уж рукой точно. Дрожащими руками он всё-таки расстёгивает ремень и немного приспускает штаны. Теперь он всё-таки может лицезреть лицо Евстигнеева: то, как дрожат его ресницы, горят щёки. Слегка приоткрытыми губами он ловит воздух. Ваня любуется, одновременно двигая рукой по большому и толстому члену. Если бы ему сказали о том, что он будет делать такие вещи ну хотя бы год назад, когда он был немного влюблён или думал, что влюблён в бывшую одноклассницу, Ваня бы рассмеялся. Но сейчас это то, в чём он нуждается. — Ванечка, — низким голосом тянет Евстигнеев, цепляясь за его плечо и кончая в ладонь. — Пиздец.       Ваня тихо смеётся, а потом, глядя на него, кончиком языка слизывает сперму со своей кожи, пробуя на вкус. Да ничего, не очень противная. Привыкнет. Евстигнеев наблюдает за этим зрелищем, кажется, не дыша. Глаза у него немного стеклянные.       Послевкусием почти не удаётся насладиться, потому что у Вани в заднем кармане вибрирует телефон. Слава. Разговаривать не хочется, но месяц слушать от Славки лекции, что он не берёт трубку, когда так нужен, не хочется ещё больше. — Ты где? — слёту спрашивает Славка. — Да я… — он даже не знает, как ответить. Евстигнеев с полуулыбкой наблюдает за тем, как Ваня напрягается, чтобы придумать ответ. — Мы тут у Андрюхи, подкатывай, если чо. — Да я это… Приболел немного, — сконфуженно кряхтит Ваня. Врать — плохая идея. Врать Славе — отвратительная идея. Но Слава, может быть, покурил, может, уже бахнул пару бутылок пива. Он не слишком сконцентрирован и не слишком вдаётся в детали. — Не приду сегодня. Завтра в школе увидимся. — Ты ж болеешь. — Ну… Мне завтра лучше уже будет, — заверяет Ваня. — Сейчас я чаю попью. — Ты с вареньем пей или с мёдом. — С мёдом вредно пить горячий чай, — говорит Ваня. Евстигнеев закатывает глаза и тихо смеётся. Когда две бабки начинают спорить, что полезнее для здоровья — всегда весело. — Ты где такую хуйню прочитал? Всю мою семью лечило, даже дядьку, на которого кроме этого только водка действовала, и тебя вылечит. Ещё боржоми разбавить с молоком, — он точно покурил. — Ладно, хорошо, Слав. — Я ещё слышал, можно пятки чесноком натереть, — сообщает Евстигнеев и тут же морщится от подзатыльника. — Ой, иди. — Мы с тобой когда-нибудь на дно пойдём с этим кораблём. — Когда-нибудь. Не сейчас, — Ваня живёт моментом, и думать нет сил. От слова вообще. Евстигнеев вытирается всё теми же салфетками. Они курят ещё и чилят в его комнате часов до десяти. Он выключает свет и включает светомузыку, фотографирует немного усталого, но расслабленного Ванечку на фоне цветных бликов. — Я как будто на сельской дискотеке, куда пригласили фотографа, — шутит Фаллен. Фоном они включают Иванушек, и это, правда, походит на дискотеку, откуда все уже свалили, и только один чувак, самый пьяный, продолжает танцевать. — У тебя не слишком много моих фоток? Избалую тебя ведь, красотой такой. — Альбом сделаю, тебе подарю. И себе несколько оставлю, — отвечает Евстигнеев просто. Ваня, если честно, не против. Там же ещё фотосессия в чокере намечалась, можно сразу в модный журнал отправить.       Фотосессия заканчивается тем, что они просто лежат на полу, разглядывая те самые блики от светомузыки. Ване тепло и хорошо, хочет сохранить этот момент, когда всё только начинается, и все проблемы кажутся такими далёкими и прозрачными. — Думаю, сдам литру и пойду в какой-нибудь творческий вуз, если возьмут. — Возьмут, — уверенно отвечает Ваня. — В Питере много таких уников. В какой-нибудь точно возьмут. — Или в Москве, — размышляет Евстигнеев, поглаживая Ванину ладонь большим пальцем. Щекотно немного и приятно. От слова «Москва» немного веет холодом и горечью. Если Евстигнеев туда поступит, то уедет (тут и тупому логика ясна), а он останется один? Об этом думать не хочется. — Ну, или так, — ровно вторит Ваня. До мая и экзаменов ещё далеко, ещё много времени. Сейчас только ноябрь. Морозит, снег идёт. До тёплой весны жить и жить. — Погнали на каток в субботу. Пацаны зовут. — Я тебе чо, на спортсмена похож? — смеётся Светло. — Не, ну можно. У меня даже коньки есть. — Пиздец ты зожник.       Они болтают ещё о ерунде. Евстигнеев пересказывает «Слово о полку Игореве» — первый пунктик в кодификаторе к экзамену по литературе, покрывает героев трехэтажными матами. Ну, куда прёшь, Игорёк, знаменье же солнечное. Ваня посмеивается, но рад, что Рудбой учится и стремится.       Когда он уходит домой ближе к десяти, ещё минут двадцать бродит по району, покупает сигареты в круглосуточном ларьке (там всегда продают, уже в лицо их знают) и думает немного. «Москва» оседает на подкорке мозга. Да нет. Ваня выдыхает дым, рукам холодно немного. Он старается мыслить трезво.       В Питере поступит. Всё будет нормально.