В красной упаковке

Она должна была уйти. Она должна была поцеловать его, как было необходимо, и уйти отсюда, не оглядываясь назад. Гермиона знала это. Сидя там с ним, всматриваясь в сгущающиеся сумерки, она знала, что должна была отвернуться от него и никогда не смотреть и не разговаривать с ним снова. Он носил клеймо предателя. На нем была метка монстра. Ему суждено было стать убийцей. Драко Малфой был Пожирателем Смерти, и он должен был убить ее, согласно убеждениям, которые внушались Воландемортом и его последователями. Но она осталась. Отчасти потому, что надеялась, что кто-то из ее друзей пойдет искать ее и освободит из-под чар омелы, и от необходимости целовать Малфоя. Но было что-то ещё, что буквально очаровывало ее. Эти рождественские каникулы были необычайными. И она чувствовала, что в эту ночь, мир, который она знала, издаст свой глубокий, умирающий вздох. Не из-за Малфоя. Просто потому, что этот мир был готов вот-вот расколоться на части. Все уже было плохо, но она знала, что впереди будет еще хуже. Это казалось таким правильным: просто сидеть в тишине библиотеки рядом с человеком, который скоро станет ее врагом на поле битвы. Интересно, чувствовал ли Малфой то же самое? Он ничего не говорил, сидя рядом с ней, просто позволяя ей водить кончиками пальцев по гладкой коже вокруг Темной Метки на его руке. Гермиона тоже хранила молчание. Она долго водила пальцами по его коже, рисуя бессмысленные узоры и просто сидя возле него. Она не знала, что ей со всем этим делать. Все, о чем она могла думать - это то, что она больше не будет такой, как прежде. Эти часы уходящего года станут последними, когда она, вероятно, сможет провести вечер в компании своего врага без чувства страха. — Могу я спросить тебя кое о чем? — сказал он после того, как послеполуденный солнечный свет исчез и стало слишком темно, чтобы наблюдать за окном падающий снег. — Полагаю, да, — пробормотала Гермиона. Она все еще касалась его кожи и удивлялась тому, какой гладкой и теплой она была под ее собственными холодными пальцами. Где-то вдали от замка пробили часы, указывая, что уже было одиннадцать ночи. Гермиона задумалась, как быстро летело время, и почему никто из ее друзей не искал ее. — Почему ты сидишь здесь со мной? — неторопливо спросил он. – Не похоже, что у тебя нет лучшего места и более приятной компании, чтобы провести свой вечер. Так почему ты все еще сидишь здесь в темноте с кем-то вроде меня? — Может быть я просто откладываю необходимость поцелуя с тобой? — сказала Гермиона, не глядя на него. — Или может, мне нравится тишина. — Может быть, ты просто не знаешь, — пробормотал он. — Нет, я знаю, почему, — сказала она ему, — я сижу здесь рядом с тобой, потому что мне, как ни странно, легко быть в твоей компании. Когда ты не разглагольствуешь о каких-то нездоровых фанатичных идеях или не вступаешь в баталии с моими друзьями. — Я не всегда первый начинаю с ними спорить, — возразил он, и Гермиона почувствовала, как улыбается, зная, что она не может отрицать этого. — Но это вообще не объясняет, почему ты хочешь находиться в моем обществе. Улыбка Гермионы стала еще шире. — Я выжигаю этот день в моей памяти, — сказала она, — я провожу вечер в твоей компании, а не с моими друзьями, потому что в недалеком будущем ты и я будем по разные стороны баррикад. Ты - Пожиратель Смерти, а я - член Ордена. Ты чистокровный, а я магглорожденная. Ты на стороне Воландеморта, а я - вместе с Гарри. Когда-нибудь, через год или два, мы встретимся на поле битвы, вероятно, на пороге ожесточенной войны. Мы будем еще более исковерканы потерей друзей и близких, сжигаемые ненавистью и потребностью мстить, за всю боль, что принесет война, и то, как это повлияет лично на каждого из нас. — И ты сидишь здесь в темноте со мной в надежде на что? На то, чтобы убежать от всего этого? — спросил он озадаченно. — Я сижу здесь с тобой, потому что когда наступит этот день, когда случится, что мы с тобой встретимся на том поле, я бы хотела вспомнить сегодняшний вечер. Надеюсь, ты тоже его вспомнишь. Возможно, это что-то сможет изменить. А возможно и нет. Кто знает? Может быть, то, что мы делаем здесь, прямо сейчас, сегодня, сыграет роль в нашем будущем. Останется ли кто-то из нас в живых или мы оба погибнем, - тихо сказала ему Гермиона. — Ты слишком сентиментальна, Грейнджер, — сказал он, хотя в голосе не было осуждения. — Почему одна ночь, проведенная сидя в темноте и в молчании, будет так или иначе иметь значение? — Возможно, и не будет, — Гермиона пожала плечами, ее рука коснулась его плеча и это послало небольшой электрический заряд по всему телу. После этого она снова замолчала, ее пальцы скользнули по коже его предплечья, танцуя по шелковистой коже его запястья, обойдя черную татуировку и проследив дорожку вдоль, до сгиба локтя. Было необычайно завораживающе прикасаться к его коже и не слышать шипящих оскорблений в свой адрес, по поводу мнимой грязной крови, что текла по ее венам. Она вздрогнула от удивления, когда его свободная рука поймала ладонь, отнимая от предплечья. Гермиона смотрела на то, как он взял ее за руку, сплетая их пальцы вместе. Он встряхнул рукой, по которой недавно порхали ее пальцы, заставляя рукав опуститься вниз, скрывая метку. Гермиона медленно подняла взгляд на него. Свеча, под которую она читала до этого, почти выгорела, и камин в комнате, предназначенный для обогрева библиотеки, мягко потрескивал. Он выдержал ее взгляд с тем нечитаемым выражением, которое она уже привыкла видеть на его лице. Гермиона поняла, что пристально изучает его, впитывая каждую деталь. У него были высокие и острые скулы, и глубокие тени лежали на них от света горящего камина. Его глаза были яркого, серебристо-серого оттенка. Черты его лица были резкими. Оно было создано для того, чтобы насмехаться над другими и смотреть на всех свысока. Его подбородок был острым, как скулы. А его светлые волосы свисали на лоб, откуда он часто рассеянно их убирал руками. На его шее был шарф, который она связала для него. И пока она внимательно изучала его лицо, заметив маленькую ямочку на подбородке и то, как он сохранял абсолютно пустое выражение без намека на какие-либо эмоции, Гермиона осознала, что он тоже тщательно ее изучает. Ей стало интересно, какой он ее видел. Она знала, что не была самой красивой девушкой в школе. По сравнению с другими, например с Джинни или Луной, Гермиона считала себя довольно посредственной. Её волосы были в полном беспорядке и всегда выбивались из собранной в хвост причёски. Она носила минимум макияжа, из которого был только блеск для губ. И на ее носу были рассыпаны веснушки. Ей было интересно, находил ли он ее посредственной? Считал ли он ее уродливой и непритягательной? Гермиону не очень-то интересовало конкретно его мнение о ней, но ей просто хотелось знать. — Расскажи мне что-нибудь, о чем ты никогда никому не говорила, — тихо произнес он, их глаза снова встретились. Гермиона подняла брови. Интересно, о чем он думал, сидя на библиотечном столе и держа ее за руку, и спрашивая ее о чем-то личном? Неужели он принял ее идею? Он захотел сохранить все воспоминания об этих праздничных днях в своей памяти так же, как и она? Чтобы было на что оглянуться во мраке, который ждет их впереди? Она закусила губу, отворачиваясь от него, пытаясь подумать о чём-то, чем могла бы поделиться. О чем она никогда никому не говорила, что не было бы глупо или бессмысленно. — Когда я была маленькой девочкой, то часто притворялась девицей, оказавшейся в беде, — тихо сказала она, — я наряжалась в эти прекрасные платья принцессы, которые мне покупала моя мама, и играла сама с собой в своей комнате. Мой плюшевый медведь был главным злодеем, у него было много ролей: иногда он был страшным драконом, который держал меня в заложниках и изрыгал огненное пламя на всех тех, кто пытался меня спасти. Иногда он был злым колдуном, намеревавшимся причинить мне боль, если я не сделаю чего-то, что он мог бы захотеть... Но я всегда играла в одиночку, а мой плюшевый медведь не мог быть злодеем и героем одновременно. Я тогда мечтала узнать о том, каково это - иметь героя, который пытается спасти глупую маленькую девицу, вроде меня... Но так никогда и не узнала. Она взглянула на Малфоя, закончив рассказ на печальной ноте. Будучи единственным ребенком, Гермиона много чему научилась в жизни. Самым важным из всего этого было то, что без родителей, ей не на кого было надеяться и некому было стать ее рыцарем в сияющих доспехах. Теперь, конечно же, у нее были Гарри и Рон, храбрые и готовые пойти на что угодно, если ей когда-нибудь понадобится защита. Но в то время Гермионе на своем горьком опыте пришлось узнать, что лучший способ избежать необходимости защиты рыцарем в сияющих доспехах состоял в том, чтобы быть достаточно умной и попросту не оказаться той самой девицей в беде. — Что насчет тебя? — тихо спросила она, пока его выражение лица оставалось все таким же пустым, когда он смотрел на нее. — Я никогда не воображал себя девицей в беде, — сказал он ей и усмехнулся, когда Гермиона фыркнула от удивления. — А ты бы прекрасно смотрелся в платье принцессы, — Гермиона закатила глаза, посмеиваясь над самой идеей. В голове мелькал мысленный образ Драко Малфоя в розовом платье, которое она носила в детстве, порхающего по какому-то замку с криками о страшном драконе и глупо падающего в обмороки. — Ты считаешь, розовый – не мой цвет? — спросил он, ухмыляясь. — Лучше держись черного, — посоветовала Гермиона, — это может выглядеть так, будто ты притворяешься Дракулой, но во всяком случае, это будет не так нелепо. — Дракула? — усмехнулся он. — Я выгляжу для тебя, как румынский вампир, который носит на глазах слишком много макияжа? — Волосы не совсем похожи, но вот тон кожи — самое оно, — Гермиона рассмеялась над ним. — Очень мило, Грейнджер, — он засмеялся, и Гермиона была удивлена этим глубоким звуком. Она никогда не слышала его смех раньше, не считая тех случаев, когда он над кем-то насмехался. — Теперь твоя очередь, — сказала она ему, когда смех утих, — Что ты никогда никому не рассказывал, Малфой? Он посмотрел в окно на снег, и Гермиона подумала, что он не собирается отвечать. Его ладонь в ее руке была теплой, и Гермиона поймала себя на том, что ее большой палец начал поглаживать тыльную сторону его ладони. — Когда я был мальчишкой, достаточно взрослым для своей первой метлы, я часами летал на ней в парке за домом, — тихо сказал он. — Будучи единственным ребенком, я так же всегда играл в одиночку. Я притворялся рыцарем, как в одной из тех старых фантастических сказок, что мать читала мне. Я побеждал драконов, огров и Фестралов, крича и размахивая палкой, потому что был слишком мал, чтобы иметь настоящую волшебную палочку... Однажды днем мой отец поймал меня за этим занятием. Он отругал меня за то, что я был настолько глуп, раз полагал, что героев в сказке может ожидать что угодно, кроме смерти. Он целый час читал мне нотации о правильном использовании своего времени и о том, что Малфои не рождались, чтобы быть героями. Он даже оставил меня без обеда за то, что я был настолько глуп... Даже если бы и не Тёмный Лорд, мне суждено было стать злодеем. Гермиона почувствовала, как ее сердце сжалось в груди. Заметив, как он попытался выпустить ее руку и как отвернулся от ее отчаянного взгляда, как будто ему было стыдно, она крепче сжала его ладонь, держась за нее, даже когда он снова попытался вырваться. Она хотела сказать ему, что он не обязан был быть злодеем. Что ему не нужно было сражаться за Воландеморта. Что всегда есть возможность стать хорошим человеком, необходимо было просто сделать этот выбор. Она хотела, но не сделала этого. Она знала совершенно точно, что он должен быть злодеем. На его руке была метка и уже проложен путь, по которому ему необходимо было пройти. Он не мог отвернуться от Воландеморта, не рискуя своей жизнью и жизнью своей семьи. Он не мог просто уйти от всего этого. Не с его семьей, по уши погрязшей во Тьме. Так что вместо всего этого Гермиона сделала лучшее, что могла придумать. Где-то в замке снова пробили часы, была без четверти полночь. — Сегодня тебе не нужно быть злодеем, — прошептала она, когда ему удалось отдернуть руку и спуститься со стола, чтобы отвернуться от нее. — Разве это ничего для тебя не значит? — потребовал он, повернувшись к ней лицом и вытянув вперед руку, снова обнажая Темную Метку. — Я всегда буду злодеем, Грейнджер. — Не всегда, — поправила Гермиона, соскользнув со стола, чтобы встать перед ним. Она подняла на него взгляд, когда он приблизился к ней, — Если бы ты всегда был злодеем, ты бы не провел весь день, просто сидя со мной рядом. — Не обманывай себя, думая, что кто-то из нас все еще был бы здесь, если бы не чертова омела, Грейнджер, — предупредил он. — Тогда и ты не обманывай себя, думая, что ты всегда был и будешь злодеем, — возразила Гермиона. — Потому что, если бы ты был им, ты бы просто украл необходимый для освобождения поцелуй и, вероятно, проклял бы меня, забавы ради. Но ты этого не сделал. — Не вынуждай меня, — предупредил он низким голосом, и Гермиона вздохнула. — Хватит быть сволочью, — тихо приказала ему Гермиона, — ты не испортишь все, Малфой. Я не потрачу последние десять минут этого года на пререкания с тобой. Он сузил глаза на то, как она с негодованием топнула ногой. Гермиона прищурилась в ответ. Она видела, как он открывает рот, явно намеренный сказать что-то, чтобы опровергнуть ее слова. И прежде чем он смог испортить все окончательно, Гермиона придвинулась ближе, поднялась на носочки и прижалась к нему губами. Она подняла руки и запустила их в его шелковистые светлые волосы, углубляя поцелуй. Она закрыла глаза, когда почувствовала, как его руки обвили ее талию, крепко прижав к себе, и как он горячо ответил на ее поцелуй. Его язык проник в ее рот, и Гермиона почувствовала, словно стая бабочек запорхала у нее в животе. Она не знала, почему его поцелуи заставляли отключаться ее мозг. Но это было явно как-то связано с тем ощущением, что дарил его сплетающийся с ней язык, и его руки, отчаянно хватающиеся за нее. Его губы были тёплыми и настойчивыми, и Гермиона почувствовала, как глубоко вдыхает его пряный и цитрусовый аромат. Не обращая внимания на то, что уже начала бессознательно ассоциировать его с ним. Он коснулся холодными пальцами ее кожи, проскользнув под ее джемпер и схватив чуть ниже поясницы, прижимая еще ближе к себе. Гермиона смутно осознавала, как он развернул их обоих и припечатал ее к стене библиотеки, прижимаясь всем своим телом к ней и углубляя поцелуй. Он был тягучим, страстным и горящим всем тем, что они оба никогда не смогли бы озвучить. Гермиона поняла, что наслаждалась вкусом его губ и тем, как трепетало ее тело, когда он касался ее. Она подумала, что если бы все было по-другому, ей была бы очень интересна идея их дальнейшего развития событий. В конце концов, никто не мог заставить ее так забыть о реальности и погрузиться в мир грез во время поцелуя. Гермиона задохнулась, когда Малфой оторвался от ее губ, прокладывая дорожку горячих поцелуев вдоль ее подбородка, а затем мучительно медленно перешёл к ее шее. Бабочки, кружившие внутри нее, уже начали сходить с ума, дико извиваясь и танцуя, и заставляли ее чувствовать то, чего она никогда не чувствовала прежде. Он осторожно прошелся губами по ее ключице, и из уст Гермионы вырвался слабый стон от ощущений, что он пробудил в ней. Она слегка подпрыгнула, когда часы замка пробили полночь. Где-то в отдалении можно было услышать радостные крики студентов, праздновавших наступление Нового Года. А Гермиона перестала дышать, когда Драко Малфой оторвался от ее шеи, чтобы снова прильнуть к ее губам. Он целовал ее медленно. Осознанно. Его язык прошелся по ее рту, лаская ее, заставляя дрожать от нахлынувших ощущений. Он не торопился, целуя ее еще долго после того, как стихли в отдалении бой часов и аплодисменты. Гермиона отстраненно вспомнила магловскую традицию о поцелуях в Новый Год на удачу и поразилась тому, что делала это именно с Драко Малфоем. Сердце колотилось о ребра в груди, а дыхание было рваным от чувств, что он в ней пробуждал. Одной рукой он запутался в ее волосах, а другой отчаянно хватался за ее поясницу, как будто он желал поглотить ее. Как будто хотел завладеть каждой частичкой ее тела. Как будто ему было так отчаянно ее мало. Она смутно осознавала, как омела над их головами распадалась на ягоды, веточки и листья, так как волшебство, которое держало их в обществе друг друга весь день, было утрачено. Была ли какая-либо вероятность того, что магия растения перешла в магию поцелуя? И было ли неправильно то, что она так наслаждалась поцелуем с Малфоем? Ответа на эти вопросы не было. Зато Гермиона поняла одно: она не хотела останавливаться. В тот момент она почувствовала, что была бы не против стоять там всю ночь и целовать его до тех пор, пока не забудет собственное имя. Особенно, когда он поймал ее ладони, переплетаясь с ней пальцами, и поднял руки над головой, прижимая их к стене, не отрываясь от ее губ, лаская ее языком. Он прислонился еще ближе, его крепкое тело плотно прижалось к ней во всю длину, и Гермиона слабо простонала, когда он чувственно поцеловал ее. Наконец оторвавшись друг от друга, Гермиона поняла, что была не единственной, у кого сбилось дыхание. Он осторожно прислонился к ее лбу, его дыхание было рваным, и его пальцы все еще переплетались с ее. Он медленно опустил их скрещенные руки вдоль стены, не выпуская ее ладоней. — Скажи мне кое-что, — прошептал он, не открывая глаз. Гермиона так сосредоточилась на том, что он произносил, что почти упустила тот момент, когда его пальцы стянули драгоценное кольцо с ее безымянного пальца. — Как ты думаешь, могло ли между нами когда-нибудь что-то получиться? Гермиона почувствовала, как сердце пропустило удар, услышав его хриплый вопрос. Внутри нее всколыхнулось что-то, чего она не могла описать. И она в потрясении осознала, что он также чувствовал ту странную связь и ощущение правильности происходящего, которое переполняло ее, когда они целовались. Малфой медленно отпустил ее левую руку, поймав ее правую ладонь. И Гермиона открыла глаза, когда почувствовала, как кольцо обета скользнуло на безымянный палец ее правой руки. — Возможно. В другой жизни, — прошептала она, чувствуя грусть от осознания истины в своих словах. Малфой вздохнул вместе с ней, когда Гермиона ощутила внезапно охватившую ее тоску. Он слегка кивнул, его лоб все еще касался ее лба, прежде чем он отстранился. И медленно отошел назад. — С Новым годом, — прошептал он, пристально глядя на нее. — С Новым годом, Малфой, — пробормотала Гермиона в ответ, ощутив непреодолимое чувство утраты, когда он отпустил ее руки и отступил еще дальше от нее. Он смотрел ей в глаза долгую минуту, в их мыслях проплывали слова, которые так и остались невысказанными. Когда он кивнул в последний раз, развернулся на каблуках и ушел, Гермиона не предприняла никаких попыток, чтобы его остановить.