Травень

Первый раз Барби пришел в себя, когда его тащили по земле, цепляя головой за выпирающие корни. Один удар пришелся на ухо, начисто сорвав мочку и лоскут кожи под ней, выбив из гнезда головку нейроконтактора. Сознание вернулось, и Барби накрыло тягучей, удушающей волной, щедро приправленной болью и оглушительным звоном в ухе. Не тем звоном, который можно услышать, получив кулаком по башке. Это был другой, механический звон, с которым внутри его черепа лопались струны нейроконтактора. Барби знал, что этот пронзительный визг, эта адская симфония из дребезжания и скрипа, раздирающая его пополам, не утихнет, пока инородное тело полностью не выйдет из уха. И потому, превозмогая боль, не обращая внимания на тряску и прыгающую перед глазами картину мира, он ухватился пальцами за внешнюю часть нейроконтактора и потянул, извлекая его из себя. Заскользили длинные струны, вышла наружу твердотельная капсула – и Барби отбросил от себя сломанный нейроконтактор, весь в крови и мозговой жидкости. И остался без связи. Теперь, окажись над ним спутник, Барби не сможет подключиться к нему, уточнить свои координаты и запросить помощь. Стоило отшвырнуть от себя сломанную железку, как его тут же бросили и подскочили к рукам, пытаясь понять, насколько редкую и ценную вещь он выбросил. Потом сплюнули в пыль, раздосадованно пробормотав, снова ухватили за ноги и поволокли. Нейроконтактор, особенно сломанный – вещь не редкая и не ценная, а для людей из пригорода – и вовсе бесполезная. Кому нужен контроллер, предназначенный для работы с оборудованием, которого у тебя нет, заточенный под мозг, которого у тебя нет, и рассчитанный под интеллект, которого у тебя нет? … командир Стаут говорил, что у людей в пригороде с интеллектом всё нормально. Просто их не чипируют и не учат пользоваться таким оборудованием. Не хватает техники, не хватает ресурсов... удивляться, что не каждый умеет пользоваться нейроконтактором в конце двадцать первого века – все равно что удивляться, почему не каждый умел читать и писать в конце семнадцатого. Позже Барби еще приходил в себя пару раз, обрывками. Тогда, когда с него содрали рюкзак и шарили в его вещах, пытаясь найти что-то ценное. Тогда, когда его поставили на ноги и тащили к расселине между скалами, а он сопротивлялся, упирался ногами и кричал. Тогда, когда его подтащили к самому краю, срывая одежду, стаскивая ботинки, а он запрокидывал голову, скользя босыми пятками по скрипящему, гладкому, горячему от солнца камню, упрямо мотая головой и роняя с губ пену, захлебываясь, задыхаясь от ужаса. - За мной придут! За мной пришлют людей! - Будто ты первый. Сказали – как обрубили. И спихнули вниз, не оставив под ногами опоры, а под сердцем – надежды выторговать жизнь. Договориться…

* * *

Барби падал совсем недолго. И совсем не на камни – только-только он зажмурился, приготовившись к смерти, как ноги провалились во что-то тягучее, гладкое, обхватившее его влажными и нежными петлями, словно гигантский вязаный свитер. Барби забарахтался, раскинув руки и ноги, в первую секунду решив, что упал в воду. Но это не было похоже на воду – это ходило под его руками, перекатываясь, вздыбливаясь, и больше всего напоминало тягучее переплетение лиан. Неподалеку от Барби с утробным хлюпаньем приземлились еще два тела. Звук при этом был, как если бы одним куском парного мяса, только что срезанного с коровы, шлепали об другой. Кто-то прокричал сверху: - Жри, дурнина! Следом за телами полетели чьи-то ботинки, вещи… То, что не подошло мародерам, и что, по их мнению, не удалось бы продать или обменять. Барби напрягся, сжимая пальцы, хватая гибкий упругий стебель и пытаясь удержаться за него. Что бы, по мнению мародеров, не планировало его сожрать, оно еще не добралось… А может, мертвые тела заинтересовали его больше, чем живое. «Мертвые тела». Уилберг и Рид – метеопрограммист и техник-корректировщик, которые сопровождали Барби до их общего пункта назначения. Антенну в излучине Иглоу давно уже следовало починить, так что техников сюда пригнали аж из Стром-сити – самых толковых, каких смогли отыскать. Зря Барби согласился на эту работенку. Зря все они согласились. Зря не потребовали конвой – знали же, куда идут, и что иной раз творится в пригородах… Не додумались. Не сочли нужным. Были слишком беспечны и слишком доверяли оружию, которого мародеры и не заметили – скрутили их на перевале секунд за тридцать, словно Барби, Уилберг и Рид даже не были вооружены. Понимая все это, ненавидя все это, обреченный всем этим на смерть, Барби не выдержал и закричал. Закричал так, словно ему ломали кости; закричал от ярости, от простой человеческой ненависти, от невыносимой боли, которую его напарники уже не чувствовали. - Мрази! – кричал он, - Сами сдохнете! Сдохнете! Если мы не починим вышку, вы сами сдохнете, весь пригород вымрет! Мрази! Тупые мрази, выблядки! Тугое месиво под ним всколыхнулось. Барби ощутил, как то, что удерживало его на весу, сперва расслабилось, позволяя его телу погрузиться чуть глубже, а затем напряглось, обхватило его невыносимо грубыми, толстыми и тяжелыми петлями, ложась на грудь и сжимая так, что нельзя было сделать вдох. Барби заколотил руками, сжимая пальцы и хватаясь, сопротивляясь, уже не чувствуя ни боли в поврежденном ухе, ни страха перед неминуемой гибелью. Только слепое, абсурдно-искреннее желание сделать вдох. - Не борись! - крикнули ему откуда-то сбоку. - Не сопротивляйся! Не борись! Барби закричал, широко распахнув рот, и поверх его губ легла тяжелая упругая ветвь; легла, словно кляп, лишая его воздуха и голоса. И Барби поплыл, утопая, погружаясь в жаркое и темное нутро. В последний раз выгнулся, припадочно дрожа руками, поджимая пальцы на ногах, а затем обмяк, похороненный заживо в чреве зеленого, остро пахнущего землей и травяным соком, влажно причмокивающего и бормочущего леса. Меня сожрал лес, - подумал Барби, прежде чем отключиться. Меня сожрал лес. Проглотил, как пес глотает сахарную косточку. Как глупо…

* * *

Когда Барби наконец-то очнулся, он все еще был жив. Он, наверное, хотел бы этому удивиться… но не смог. Не хватило сил. Откуда-то справа доносилась возня и тихие, гортанные вскрики, словно кто-то с кем-то боролся, - но Барби не мог разлепить глаза, чтобы посмотреть, кто и с кем. Веки намертво склеила липкая жижа, из-за которой ресницы ссохлись в твердые стрелки. Пока Барби оттирал с лица непонятную дрянь, ему казалось, что ресницы вот-вот сломаются и отлетят, как отколовшиеся кусочки льда. Непонятная жижа была почти везде. Она покрыла узкие твердые плечи Барби – бледные и веснушчатые; залепила его живот, толстым слоем укрыла бедра и икры, и даже пальцы на ногах склеила так, словно на Барби были надеты липкие толстые носки. Из одежды на нем остались только трусы, да и те сползли, открывая низ живота. Нательное белье парни из пригорода не забрали – побрезговали. Разлепив, наконец, глаза, Барби с испугом уставился на свои ладони. Липкая жижа была бесцветной, а вот на правой руке виднелась свежая кровь. Барби торопливо ощупал себя, пытаясь отыскать её источник, тронул ободранное ухо и тихонько простонал. Потом ощупал ухо внимательнее, оценивая нанесенный ущерб. Что ж. Если не брать во внимание отодранную мочку и вырванный из черепа нейроконтактор, то дела обстояли не так уж плохо. Все его пальцы шевелились и двигались. Все его тело было относительно целым – в конце концов, не считать же за травмы простые ссадины и синяки? Оглядевшись, Барби обнаружил небо над головой – безоблачное, сочного голубого цвета, с двух сторон расчерченное серыми полосами. Полосы начинались там, где сходились вместе края ущелья – того самого, в которое мародеры сбросили Барби и тела его товарищей. То, что он в полубессознательном состоянии принял за лес – страшный, ненасытный, одичавший лес с глубокой глоткой, - даже близко его не напоминало. Упругие стебли, которые удерживали Барби на весу, не были ветками в полном смысле слова – тугие и плотные, они вырастали откуда-то со дна ущелья, свивались кольцами и аккуратно, не причиняя боли и дискомфорта, обхватывали его бедра, талию и грудь. Разлепив веки, Барби осторожно дотронулся до ближайшего отростка – скользнул по нему пальцами, даже попробовал оцарапать краем ногтя. Поверхность отростка была абсолютно гладкой, хотя в паре мест на ней виднелись шероховатости – словно топорщились пучки коротких мягких усиков, отпочкованных от основного стебля. На отростке не было коры. Не было и листьев – не считать же листьями эти крохотные шевелящиеся усики. Изученный Барби стебель больше напоминал гибкие и гладкие щупы, которыми дроны исследуют своды пещер и жерла потухших вулканов. Слегка придя в себя – и перестав ощущать страшную боль в ухе, словно она притупилась, угасла из яркого пламени в тлеющие огоньки, - Барби подергал ногами и постарался дотянуться ими… хоть до чего-нибудь. Его подташнивало. Мерзкая жижа, облепившая тело, делала тошноту почти нестерпимой, и выручало только то, что, несмотря на отвратную консистенцию, пахла она довольно приятно. Легкие наполнял аромат свежевскопанной земли, скошенной травы и упругих, колышущихся на ветру лихоцветов. Вздохи и шевеление, которое размеренно сотрясало щупы уже минут пять, наконец-то прекратились. Барби впервые вспомнил, что он тут не один – кто-то же кричал ему тогда! Просил не бороться, не сопротивляться тому, что его поймало… Барби тревожно вскинул голову, раскрыв глаза так широко, что веки, казалось, намертво прилипли под бровями, скрепленные бесцветной жижей. Может, он уже мертв? – с замиранием сердца подумал Барби. Тот, кто окликнул его тогда. Может, его уже задушили стебли? Разорвали пополам? Растворили какой-нибудь кислотой?.. Повертев головой, Барби догадался развернуться и заерзал в тугих объятиях щупов, хватаясь руками за их гладкую, слегка пульсирующую поверхность. Под левой ногой нашлась опора, и он удачно вывернулся, по-новому устроился в осторожном объятии стеблей – похоже, щупы не собирались его отпускать, и даже обвились на всякий случай вокруг лодыжек, но препятствовать вращению вокруг своей оси не сочли нужным. Окликнувший Барби незнакомец не был мертв. Его не задушили, не разорвали, даже не растворили кислотой. Напротив, щупы держали его так бережно, что Барби невольно ощутил укол страха. Было что-то ужасное в том, как вольготно незнакомец раскинулся в объятиях толстых, гладких, матово-зеленых стеблей, поддерживающих его под спину и бедра. - Эй, - сказал незнакомец, с любопытством взглянув на Барби. – Привет. Молодой мужчина, тридцать три-тридцать четыре года. Высокий – на глаз Барби дал ему шесть футов и полтора дюйма против своих шести. Темные волосы, иссиня-черными завитками спадающие на лоб и уши, старательно, хоть и не очень ровно подрезанные у шеи. Великолепное в своей расслабленности, смуглое, невероятно длинное тело – абсолютно гладкое и нагое, с загорелой кожей и без единой болячки, ссадины или синяка. Мышцы его не были вспучены, как у парней, переборщивших со спортзалом. Твердо высеченные бицепсы и жесткие мускулы груди намекали, что парень, как минимум, регулярно подтягивается на руках. Живот его был нежным, без отчетливых кубиков, с аккуратным пупком и складочкой поперек него. Перевести взгляд ниже Барби стеснялся. Ни единый клочок одежды, ни единая тряпица не скрывали тело незнакомца – его бедра, мягкий длинный член и поросль внизу живота. Вместо того чтобы пялиться на чужие причиндалы, Барби впился взглядом в его талию – удивительно узкую, смуглую, вызолоченную солнцем до бронзового оттенка. На его коже не было белых пятен – похоже, солнечные ванны незнакомец принимал исключительно без одежды. Дождавшись, пока Барби ощупает его взглядом, незнакомец приподнял брови и спросил: - Тебя как зовут, новичок? Его лицо было странным и выразительным в равной мере. Какое-то ужасно длинное – как и все его тело, - очерченное снизу жесткой многодневной порослью. Все волосы на теле незнакомца были темными, вся кожа – мягкой и загорелой дочерна, и с первого взгляда мерещилось в нем что-то восточное, маслянисто-сладкое и жгучее, как цветы горявки. - Я… - промямлил Барби, с трудом разлепив губы. Незнакомец вопросительно двинул бровью. В его позе, в каждой черточке его узкого длинного тела читалось не вынужденное, а какое-то очень естественное, почти королевское благородство. Словно это он тут был главным. Словно его не сжимали зеленовато-черные гладкие щупы, точно такие же, как те, что удерживали Барби. Самый толстый щуп располагался у незнакомца под задницей, свитый в широкое кольцо. Менее толстые стебли лежали под его руками, словно подлокотники; под его головой, позволяя откинуться и выставить на обозрение гладкую линию шеи, заостренность кадыка и ключиц; еще один щуп обвивал его бедро, твердо фиксируя ногу, а вторую ногу незнакомец спустил чуть ниже, расслабленно покачивая босой ступней. - Я Барби. Это было несложно. Барби не чувствовал в незнакомце врага, и говорить с ним было очень просто. А вот взгляд от него отвести – куда труднее. Не то, чтобы Барби часто рассматривал красивых обнаженных мужчин… Но этот парень был очень красивым. И очень… обнаженным. И потому Барби с отчаянием заглянул ему в лицо, словно спасаясь от восхитительной притягательности его тела, от смущающей откровенности вываленного напоказ члена, от гладкости раздвинутых бедер, которые показались ему чуть влажными – словно по ним что-то текло. - Барби… - задумчиво повторил незнакомец. – Это такая игрушка? Ба-арби… - Это Верби, - с ноткой обиды в голосе сказал Барби. У каждого нормального ребенка в Стром-Сити давно уже был свой Верби – симулятор домашнего питомца, если только у вас не хватало прав и денег, чтобы залицензировать себе настоящего. Незнакомец засмеялся. - Я знаю, что такое Верби, - сказал он, и голос у него был такой же тягучий и бархатистый, как кожа на внутренней стороне бедер. – А Барби – кукла… была такая давно, годах в двадцатых. Барби рассеянно пожал плечами, не понимая, к чему весь этот разговор. Ретро-игрушки из двадцатых годов интересовали его меньше всего. - Значит, Барби, - сказал незнакомец, повернув темноволосую голову. Нос у него был с горбинкой. – Привет, Барби. Поздравляю, ты серьезно влип… Барби внимательно присмотрелся к его лицу – издалека, уколов жадным нетерпеливым взглядом, вглядываясь в медово-карие глаза, в резкую линию носа и рубленые очертания скул. Парень был красивым. А еще – совершенно обычным. Не было в его внешности ни намека на то, что это он управлял живым лесом, колышущим Барби на длинных, слабо пульсирующих мускулистых стеблях. - Что это? – спросил он, пытаясь опереться на ближайший щуп. – Что это такое? Как мне сделать, чтобы оно меня отпустило? Незнакомец засмеялся, размашисто качнув ногой. Зеленый щуп тут же обвил тощую жилистую лодыжку, любовно обхватил икру, поддерживая, словно предлагая на себя опереться. - Разве похоже, что я знаю, как заставить его нас отпустить? – с искренним интересом уточнил незнакомец. – Расслабься, Барби… не дергайся. Он тебя не обидит, если ты не станешь его бесить. Это был не тот ответ, на который Барби рассчитывал. Он завозился, слегка подергал ногами, а потом изо всех сил вогнал ногти в ближайший щуп – если бы это была рука человека, на коже остались бы синяки и белесые, постепенно наливающиеся красным следы от ногтей. - Не надо! - предупреждающе крикнул незнакомец. Слегка выгнулся, словно тело его чувствовало боль от ногтей Барби. – Ему это не нравится. Если не хочешь, чтобы из тебя отжали всю жижу – перестань! - Что он такое? – жадно спросил Барби. Его дыхание участилось, а сердце бухало в груди тяжело и полнокровно, словно потяжелев на фунт. – Что это такое? Что оно делает? Он смотрел вниз – туда, откуда тянулись гибкие щупы. То, что он сначала принял за пещеру – слева, справа, снизу; повсюду, куда не поверни голову, - больше напоминало гигантскую пасть. Поверхность этой пасти была усыпана крупными, бархатисто-черными буграми диаметром с тарелку. Поверхность бугров не отражала свет, но почему-то казалась Барби упругой. Даже слегка подрагивала, когда щупы приходили в движение. Иногда желейные бугорки выстреливали вверх, становясь гладкими и тугими, словно полные сока древесные стебли. Они удлинялись, истончались, а затем подхватывали Барби и его собеседника, удерживая их на весу. Иногда щупы сменяли друг друга, размеренно перемещаясь по их телам, и толщина их варьировались от обхвата талии взрослого мужчины до пары пальцев, сложенных вместе. - Это Травень, - сказал незнакомец, помолчав немного. Опустил голову на ближайший щуп, расслабляясь, и черные брови перечеркнули его лицо ровной линией. – Ему нравится, когда я его так зову. Он… я не знаю, что он такое. Барби молчал. Только тянул на себя руку – правую, оплетенную зеленовато-черным щупом от запястья до локтя, - словно пытаясь пересилить неведомую тварь. Словно пытаясь доказать ей, что он если не сильнее, то, по крайней мере, упорнее. - Появился в болоте после того, как в районе Иглоу проводили совместные учения для проектов «Тик-Так» и «Зеленый», - задумчиво сказал незнакомец. – Тут много странного тогда появилось… Всегда говорил, что эти правительственные проекты до добра не доведут… Барби упрямо дернул рукой. А потом разозленно, из-под нахмуренных светлых бровей глянул на незнакомца. - Эти проекты, - огрызнулся он, - до сих пор держат человечество на плаву. Без них бы вымерли уже четыре раза. Большая засуха в двадцать девятом, три волны космического излучения в тридцать втором, геошторм тридцать шестого… Незнакомец молча на него уставился. Прищурил темные, медово-карие, завораживающей красоты глаза. - Ты что, - спросил он, - из правительства? Какой-нибудь ученый? Барби посмотрел ему в лицо, пересиливая взглядом взгляд, как рукой пытался пересилить сжимающий её щуп. - Не ученый, - сказал он. – И не из правительства. Но я знаю, что проект «Зеленый»… - … натворил много херни? – насмешливо спросил незнакомец. А потом раскинул руки, раскрыл их, словно в душевном объятии – гладкие и смуглые, оплетенные щупами предплечья с длинными кистями и тонкими красивыми пальцами. – Вот это! «Зеленый» создал вот это! А еще яблоки, которые, если откусить от них кусок, на месте укуса отращивают свою точную копию… Барби видел эти яблоки. Он был тут в ноябре две тысячи сорок девятого, когда под Иглоу проводились работы по совмещению двух правительственных проектов. Он не был ученым… Он даже военным не был. Хотя звание у него, в общем-то, имелось. Он был рядовым техником. Неплохой программист, крохотная закорючка в списке обслуживающего персонала на проекте «Воронка». - Они облажались, - твердо, почти по буквам проговорил незнакомец, глядя ему в глаза. – Они не контролируют то, над чем проводят эксперименты. Если бы не «Зеленый», эта дрянь не появилась бы. Она бы не существовала, мародеры из пригорода не скармливали бы ей трупы, и она сейчас нас с тобой не нянчила бы. - Она меня спасла, - тихо, но упрямо ответил Барби. Рука его, оплетенная щупом, начинала неметь. – Если бы не эта дрянь, я бы упал на камни и умер, а так… так я живой. - Живой, - сказал незнакомец. Хрюкнул сдавленно, а потом расхохотался – громко, раскатисто, заставив стебли шевелиться и щекотно перебираться по коже туда-сюда. – Живой! Барби непонимающе на него взглянул. Они оба были живы, у него даже ухо перестало болеть! Синяки – мелочь. Даже отсутствие связи со спутником – мелочь. Сейчас они выберутся отсюда, и… - Мы выберемся отсюда, - сказал он, озвучивая свою мысль, - и я доберусь до города. И… - Выберешься, - незнакомец так смеялся, что даже провел по глазам кулаком, вытирая слезы. Все его тело вздрагивало, прогибалось – тягучее и плавное, великолепное кошкино тело. - Спроси меня, сколько я здесь нахожусь, Барби! Давай, спроси меня! Барби склонил голову. Свел брови к переносице, хмурясь, и наконец-то почувствовал, как щуп ослабил хватку и переполз с его руки на другую часть тела. Судя по ощущениям, теперь стебель знакомился с его правой коленной чашечкой. - Сколько ты тут? – послушно спросил Барби. Парень перестал смеяться. Растянул в усмешке губы – тонкие, розовато-бежевые, почти не отличающиеся по цвету от его лица. Кроме передних резцов, все остальные зубы у него были острыми, слегка отодвинутыми друг от друга – словно звериные клыки-иголки, которыми удобно разрывать сырое мясо. - Я тут… - протянул незнакомец, и черты его лица заострились, стали твердыми и болезненными, словно его набросали углем в порыве злого сиюминутного вдохновения, - я торчу тут двести двадцать первые сутки.