Травень

Первая ночь, проведенная Барби в объятиях случайного (и не очень желанного) продукта генной инженерии, мало чем отличалась от других его ночей. Он тяжело ворочался, наматывая на себя то, в чем спал. Как всегда. Он подолгу смотрел перед собой, пытаясь различить что-то в непроглядной темноте. Как всегда. Он даже пытался насвистывать, чтобы успокоить, убаюкать свое тревожное сознание. Как всегда. Но ни свист, ни темнота под закрытыми веками, ни успокаивающий запах зелени и мёда, разлившийся в воздухе после полуночи, ему не помогали. Как можно спать, если тебя держат на весу раскрытого, полуголого, и ты не можешь даже спокойно отлить? Как можно расслабиться и отключить сознание, если тебя сжимают тугие петли щупов? Как можно спать, если ты знаешь, что никто тебя тут не ищет? Среди ночи, словно отвечая на мучающий Барби вопрос, откуда-то сверху донесся голос: - Если хочешь поссать – не стесняйся, - незнакомец помолчал. Потом хмыкнул. - И все остальное… ну… не стесняйся тоже. Барби не ответил. Тьма была такая, что даже выколи ему кто глаза – он бы не заметил. Он и боли уже не чувствовал… Раньше его это волновало, а теперь – нет. Только изредка ухо отзывалось быстрой пульсацией, а потом снова успокаивалось, словно никакой раны и не было. - Травень – чистюля, - сказал незнакомец и, судя по шуршанию и влажному скольжению щупов, перевернулся, свешивая руки и ноги между широких колец, разлегшись на одном из стеблей и положив на него черноволосую голову. – Он сам все вычистит… Он и дружков твоих уже переработал. Не любит трупы. Говно не любит, рвоту, все убирает и утилизирует, а нас обрабатывает чем-то вроде антисептика. - Нас? – тихо спросил Барби. Поднял голову, пытаясь разглядеть над собой хоть что-нибудь, но небо застилали тучи, и звезд не было видно. – Я не первый твой сосед? Щупы медленно перемещались. Постепенно двигались, то втягиваясь внутрь пасти, то выстреливая вверх. Некоторые из них, судя по всему, просто растягивались на максимальную длину и задумчиво колыхались, выглядывая из ущелья и ворочаясь туда-сюда. Потом спускались… Медленно гладили тело Барби чувствительными гладкими кончиками. - Нет, - лаконично ответил незнакомец. – Ты не первый. Барби не стал спрашивать, что случилось с теми, другими. Он не очень-то хотел знать. - Это – тот антисептик? – спросил он, задрав ногу и пощупав липкую ступню. Удивительно, но подошва тоже не болела. Барби отчетливо помнил, как разодрал ноги, упираясь ими в каменную кромку скалы. Незнакомец то ли лучше него видел в темноте, то ли догадался по звуку. - Нет, это другое, - задумчиво сказал он. – Такой липкой дрянью Травень нас подлечивает. У меня, когда я к нему попал, одна нога была почти полностью оторвана… Барби вспомнил его ноги. Смуглые, сильные, длинные ноги, очень крепко и безо всяких шрамов прикрепленные к телу. Задумчиво потрогал краешек уха. Рана мгновенно отозвалась пульсацией. - У него много выделений, - пояснил незнакомец. Голос у него был невозмутимый, словно они сидели в бургерной и выбирали, что лучше: рибай или сэндвич с рубленым мясом? – Одно – для обработки и поддержания наших тел в чистоте. Второе – для дезинфекции и обезболивания. Третье… Голос незнакомца дрогнул. Он помолчал немного, а потом закончил, явно потеряв охоту болтать: - … третье – для разного. Несмотря на его слова, Барби крепился до последнего. Терпел, пока мог. Пока мочевой пузырь, раздувшийся в глубине его живота, не начал причинять боль. И тогда – под утро, когда небо очистилось от туч, и с одной стороны окрасилось лилово-розовым, напомнив разводы на флаге Стром-Сити, - Барби не выдержал и одной рукой стянул по бедрам трусы, чтобы отлить. Уже спустя минуту жить стало намного легче. Барби это позабавило – в момент наибольшего страха и напряжения, в момент, когда вся его жизнь покачивалась в объятиях неведомой ебаной херни, - в этот момент по-настоящему легко на душе стало только тогда, когда он смог отлить. Упругие щупы заелозили в глубине пасти, брезгливо убираясь, а Барби запрокинул голову, обмякая, и наконец-то позволил себе забыться.

* * *

Зачем мы здесь? Вот какой вопрос должен был задать Барби – «Зачем мы здесь?» Не «Что он такое?», и даже не «Как мне освободиться?» Нет. Все это было неважно. Важно было то, зачем они Травню, и почему их нянчат так бережно, держа на весу и не отпуская ни на мгновение. «Зачем мы здесь?» - важный вопрос. И задать его следовало до того, как ответ станет очевидным. Потому что в ту секунду, в то мгновение, когда Барби все понял, его пронзило ужасом, как стальным гарпуном – навылет, намотав кишки на железный стержень. Может, если бы он задал вопрос... если бы подготовился... возможно, тогда шок от увиденного был бы менее сильным. А может и нет. Барби проснулся от того, что его приложили лбом об стену. Видимо, он сам во сне перевернулся и уперся головой в то, что служило монстру краем пасти, - а теперь щупы подрагивали, елозили возбужденно, и на каждом их движении Барби стукался лбом обо что-то, напоминающее то ли черепаший панцирь, то ли почерневшую, не отполированную кость. - Перестань… пожалуйста, давай не… не-е-е-е… сейч… Незнакомец шептал – словно пытаясь убедить кого-то, донести свою мысль – но так, чтобы не разбудить Барби. - Пожалуйста… Сон как рукой сняло. Барби вскинул голову, слабо упираясь руками в то, что служило ему стеной, и оглянулся. Щупы расслабились, нежно обвив его и опустив до самого пола, и теперь правая щиколотка Барби елозила по крупному, матово-черному бугру. На ощупь он оказался совсем не желейным. - Перестань… Перес… - незнакомец длинно, мучительно простонал, и Барби уцепился ладонью за ближайший щуп, подтянулся на нем, запрокидывая голову. – Бля-ядь, бл… Первая, возлюбленная жертва Травня находилась чуть выше Барби, и немного левее. Тело его было обхвачено тугими, налившимися цветом щупами, и видно было, что позже на смуглой коже останутся красные следы. Травень распял незнакомца, широко раздвинув ноги, не позволяя свести колени и прикрыться. Обмотал его руки, плавно и нежно поддерживая парой щупов под спину. Когда Барби задрал голову, он заметил, как тугой щуп наползает на бедро незнакомца – вверху, совсем рядом с пахом, - как оборачивается вокруг ноги и тянется вниз, в промежность. Но страшнее всего было не это. Страшнее всего было то, что пара щупов входила в распахнутый рот незнакомца, протискивалась нежными, словно ищущими что-то кончиками в его глотку. Барби видел, как глубоко они проникали – горло незнакомца раздувалось, кадык выдвигался вперед, отжатый неумолимой силой, и в какое-то мгновение парень ухватил один из щупов, захрипел, пытаясь то ли вытащить его из себя, то ли просто уменьшить напор Травня. Спустя несколько секунд борьбы – страшной, бесконечной борьбы, при виде которой Барби застыл гипсовой статуей, - щупы сдались и медленно выползли назад – дюйм за дюймом, позволяя горлу опасть, а незнакомцу – наконец-то сделать вдох. Тот закашлялся, и изо рта его потекло, протянулось влажной прозрачной ниткой по подбородку и закапало на ключицы. Незнакомец не смотрел вниз. Не знал, что Барби пялится на него… и слава Богу. Барби, наверное, со стыда бы сгорел, если бы встретился с ним взглядом. - Пожалуйста, - сипло попросил незнакомец, - пожалуйста, давай позж… Один из щупов – тот, что обвивал его бедро, - едва заметно шевельнулся, и парень вскрикнул, зажмурившись, оскалив мелкие белые клыки. Барби наклонил голову, поглядывая снизу вверх и дожидаясь, когда щупы сами развернут чужое тело, обеспечивая ему лучший обзор. Барби боялся моргать. Боялся дышать. Боялся даже шевельнуть зрачками, таким ужасным, противоестественным выглядело то, что Травень делал с человеком в паре метров над его головой. Незнакомец тихо постанывал, и наконец-то Барби увидел, почему – гибкий и гладкий щуп, обнявший его бедро, скрывался кончиком между крепких ягодиц. Другие щупы свивались под коленями и на лодыжках, не позволяя свести ноги, только распиная парня еще, еще сильнее, еще лучше, еще доступнее, открывая Травню доступ в его тело. Щуп у паха волнообразно расширился, а потом сжался, и незнакомец закричал. Барби содрогнулся, впиваясь ногтями в матово-гладкую поверхность под рукой, безмолвно, каждой клеточкой своего тела умирая от страха, омерзения и сочувствия. Эту возню он вчера слышал, когда пытался прийти в себя? Эти всхлипы и вздохи? - Н-не… - промямлил парень, едва ворочая языком и пытаясь отвернуться, ускользнуть от метящих в его рот стеблей. – Н-не… на-а-а… В него забрались легко, словно каждый день так делали. А может, и впрямь каждый. Барби безмолвно пошевелил губами – мягкими и онемевшими, словно принадлежащими не ему, а кому-то еще. Он следил за одним из щупов – тем, что облепил крепкую тощую ягодицу, а теперь елозил в ложбинке, ощупывая кожу возле очка и явно планируя присоединиться к своему более шустрому собрату. Первое щупальце вздулось, отпугивая соперника, и медленно задвигалось – влажными, шумными, упругими толчками, с пошлым хлюпаньем выпуская из задницы незнакомца что-то прозрачное и жидкое, щедро стекающее по его бедрам и промежности. Второй щуп заволновался, заелозил истончившимся кончиком, а затем протиснулся следом за первым, растягивая измученную, и без того покрасневшую дыру настолько, что в нее, должно быть, теперь можно было ввести кулак. Тело незнакомца выгнулось, и тот промычал: глухо, ритмично, взвывая громче на каждом толчке, на каждом движении извивающихся гладких щупов, взбрыкивая пятками и уже не пытаясь сдвинуть ноги. Барби смотрел, ощущая, как тяжелой дурной кровью налился его член. Как в лицо бросилась краска, а сердце заколотилось быстрой дробью. Как в животе стало горячо и неправильно, ужасно неправильно – нельзя было, нельзя, нельзя на такое возбуждаться… Нельзя, нет-нет-нет. Слишком красив был незнакомец вчера, когда они беседовали. Слишком расслаблен, раскрыт, разложен на толстых, плавно изогнутых щупах. Он ничего не боялся. Никого не страшился. Это не он, не он теперь подвывал, принимая по два щупа в задницу и в рот, изнывая от страшных, наверняка болезненных ощущений. А потом, когда чувство вины, сдавливающее Барби кишки, стало почти невыносимым, незнакомец вдруг застонал. Это был тихий стон, совсем не похожий на прежние. Парень задышал быстрее – его грудь вздымалась, а живот вспухал, когда в нем шевелились медлительные, лениво передвигающиеся щупы. Он дернул пятками, слегка взбрыкнув ногами, и внезапно прогнулся в спине. Раскинул руки… Запрокинул голову, позволяя щупам вдвигаться в глотку, проникая, наверное, до середины пищевода. Не так уж много порно, в котором были только мужчины, Барби успел посмотреть. Да, ему было интересно… но и стыдно тоже. И стыд всегда побеждал интерес. Но сейчас он видел то, что нельзя было принять ни за что другое – как бедра незнакомца мелко подрагивают; как сжимаются его колени, обхватывая толстый изогнутый щуп; как он слегка подается вперед, прижимаясь членом к гладкой поверхности стеблей, и елозит им наугад, иногда задевая выпуклости-шероховатости – в тех местах, где от щупа отпочковываются крошечные усики-бутоны. В такие моменты парень вскрикивал, словно его било током, и принимался стонать громче, дергая задом, сводя лопатки и внезапно раздвигая ноги шире, еще шире, бесстыдно отдаваясь трахающим его стеблям. Барби видел… Барби не мог понять. Барби не хотел понимать: как, как можно содрогаться от удовольствия, когда с тобой делают такое! Барби и сам не знал, в какой момент его член запульсировал и брызнул белесой струей, тугой, давно уже сдерживаемой, обляпавшей крупные бугры под его ногами. Барби не знал. Когда тугие петли разжались, а щупы медленно покинули растраханный зад и раскрытый рот незнакомца, тот повис в объятиях Травня, как неживой. Барби с ужасом скользнул взглядом по его обмякшим ногам, по безвольно повисшим рукам, по опавшей и почти не движущейся вверх-вниз груди. Когда щупы выскользнули из его зада, широко раскрытая, растертая до темно-розового цвета дыра не закрылась полностью, выпустив из себя тонкую струйку прозрачного секрета. «У него много выделений», - вспомнил Барби. «Одно – для обработки и поддержания наших тел в чистоте. Второе – для дезинфекции и обезболивания. Третье…» Барби дернул кадыком, одной рукой с трудом натягивая на себя трусы. Будто это что-то меняло. Будто это искупало его грех – тот грех, который он выдрочил крепкой ладонью прямо в глотку Травню, спустив трусы и накончав на бугорки под собой тугой полупрозрачной струей. «… третье – для разного.» Помедлив, незнакомец поднял руку к лицу. Одно щупальце уже выскользнуло из его рта, а второе подрагивало, извиваясь, и скрывалось кончиком где-то в его глотке. Незнакомец не сразу его отпустил. Напротив – медленно сжал губы, а потом несколько раз отчетливо двинул кадыком, совершая глотательные движения, словно выдаивая что-то из щупа. Барби скривился. - Эй… Сиплый, но знакомый голос. Парень уже выпустил изо рта медлительный, слабо извивающийся стебель, отстранил его кончиками пальцев и повернул голову. Похоже, он знал, что за ним наблюдают. Барби опустил руку, словно пытаясь прикрыться, скрыть свои трусы от чужих глаз. Словно это отменило бы тот факт, что он только что дрочил на изнасилование. Парень какое-то время смотрел на него с полным равнодушием, а потом дрогнул уголками губ. Слегка приподнял их, обозначая улыбку. Удивительно, но в этом не было какой-то вымученности или неестественности. Парень не выдавливал из себя улыбку – просто улыбался, слабо и беззлобно, белыми как мел губами. Из уголка его рта стекала белая струйка, капая на плечо – туда же, куда раньше падали капли прозрачного скользкого секрета. Заметив это, незнакомец утер рот большим пальцем, а потом его облизал. - Много разных выделений, - с легкой хрипотцой сказал он. – Первое – чтобы прибираться, второе – чтобы лечить, третье – чтобы трахать. Четвертое… Он на ощупь собрал с плеча белесые капли и с аппетитом их слизал. Барби передернуло. - Привыкай к этой штуке, - сказал незнакомец. Сделал он это не очень внятно, посасывая подушечку большого пальца. – С еблей это не связано, просто кормежка…

* * *

Три секунды. Четыре. Пять. Барби молчал так долго, словно выжигал чужие слова у себя в мозгу, буква за буквой. Потом поднял взгляд, уставившись перед собой. Ухватился за пружинистые щупы, вновь приподнявшие его над полом – вровень с телом незнакомца. Течь из задницы у того уже перестало, края очка сошлись, и только одинокий щуп елозил туда-сюда по бедрам, собирая излишки произведенной жидкости. Потом перешел на живот, удаляя выплеснувшуюся сперму – незнакомец кончил; за своими остросексуальными переживаниями Барби не заметил, когда. - Немного напоминает смузи, в который вбили пару куриных яиц и какие-то безвкусные овощи, - сказал незнакомец, прекратив облизывать ладонь. - Есть можно. Там, где щуп проходил по его телу, оставалась чистая и немного влажная кожа, обработанная чем-то, что он вчера условно назвал антисептиком. Влажные следы быстро исчезали, тело обсыхало, и с каждой секундой, с каждым мгновением парень все больше напоминал вчерашнего себя. Того, с кем Барби познакомился. - Это – единственная кормежка, которую Травень может нам обеспечить, - сказал незнакомец, внимательно всматриваясь в его лицо. Видимо, искал во взгляде отрицание и ужас. И правильно делал: и того, и другого на лице Барби было в избытке. - Он старается, честно, - сказал незнакомец, ладонью отпихивая один из щупов. Тот лез к нему в ухо, но без конкретной цели – так, просто соскучившись. – Ловит птиц, собирает растения… наверное, даже дружков твоих переработал. Белок – он и есть белок. Барби молчал. И ужаса с отрицанием на его лице меньше не становилось. - В общем, пытается создать более-менее полноценный рацион, - резюмировал парень. Губы его горели, словно он очень долго целовался, развратно, с наслаждением, позволяя закусывать и посасывать свои губы. – Перерабатывает все, а потом сцеживает мне в рот, как младенцу из бутылочки… В конце очистительной процедуры он прошелся пальцами по волосам – взбил слегка, позволяя упругим черным кудрям рассыпаться по лбу и прикрыть уши, - а потом глянул на Барби, улыбнувшись широко и заразительно. - Он кормит меня, как может, - сказал он. - Подлечивает меня, как может… Даже развлекает, как может. Я тут с ума схожу, когда один… Барби медленно поднял на него взгляд. Словно не сразу понял. Такое невозможно было «сразу понять». - Он тебя… - медленно пробормотал он. – Он тебя... развлекает? Незнакомец застыл. Опустил руку, сжав ладонью один из щупов, и впился в Барби застывшим мертвецким взглядом. - Это для этого, - просипел Барби, давясь воздухом, - это для этого он меня держит? Потому не отпускает? Потому что я, я должен тебя развлекать? Незнакомец молчал. Улыбка пропала с его лица, линии скул заострились, а черные ровные брови сошлись у переносицы. Солнце стояло высоко над ущельем, на дне которого притаился Травень. Насыщенно-белые лучи падали вниз, расцветив кожу незнакомца пятнами: золотисто-алыми – там, где на его тело попадал свет, угольно-черными – там, где была тень. - Я для тебя развлечение? – закричал Барби. – Я – развлечение?! Да лучше бы я правда умер, чем болтался тут! Лучше бы я!.. Все тело Травня, все его многочисленные щупы разом всколыхнулись – и Барби понял, что проваливается в объятия страшной, тесной, обволакивающей трясины, в мешок из переплетающихся змеиных тел, гибких и страстных, обвивающих его тугими кольцами. Барби задергался, раскинул руки и захрипел, пытаясь сделать вдох. - Не надо! – выкрикнули над его головой. – Не надо, пожалуйста! Я не смогу без него! Объятия Травня стали невыносимыми – Барби ощутил, как сминается его грудная клетка, как потрескивают ребра, готовые вот-вот проломиться вовнутрь. Сложиться, как башня из костяшек домино. - … я умру без него! Не смей! В голосе незнакомца не было страха. Это был злой, властный, сорванный от стонов голос. Барби подумал: может, незнакомцу стоило так покричать на Травня утром? Может, тогда его не насиловали бы четырьмя щупами за раз?.. Движения Травня замедлились. Какое-то время Барби ощущал себя куском свинины, попавшим в мясорубку, а потом щупы вдруг обмякли, отпуская его и слегка покачивая, словно в гамаке из тонких лиан. Над головой распахнулось небо – яркое, бесконечно голубое, с двух сторон подчеркнутое серыми линиями ущелья. - Если ты хочешь жить, - сказал незнакомец, расслабленно раскинувшись на щупах, – если ты хочешь жить, то не будешь кричать. Не будешь пытаться резать щупы, рвать их или как-то по-другому причинять им боль. Будешь есть, что дают, и делать то, что я тебе советую. Барби молчал, дыша полной грудью. Воздух был упоительно свеж, и почему-то пах мокрой землей и истоптанной зеленью. - Если бы от меня зависело, быть тебе свободным или находиться в плену, - сказал незнакомец, - я бы тебя отпустил. Но Травень готов отпустить тебя только на тот свет. Так что не беси его… Барби поднял голову. Посмотрел на него молча, стиснув зубы, словно готовясь ответить что-то резкое… Заглянул в красивое смуглое лицо. В черные, мертвецки-неподвижные глаза. И сглотнул, побоявшись сказать хоть слово. Потому что понял: сейчас, сию секунду, Травень готов «отпустить» Барби – раздавить его в лепешку, как дети давят найденных в черте города божьих коровок. И его отделяет от смерти только громкое, чрезвычайно уверенное «нет!» А еще: «Я умру без него». - Прости. Он неплохой, он просто… - незнакомец помедлил, подбирая подходящее слово, - … не любит крики. Сразу нервничать начинает… Барби молчал. Поджал под себя колени, укладываясь на покачивающемся гамаке из щупов. Краем сознания почувствовал, как вокруг его рук и лодыжек обвиваются новые отростки. - Травень не любит новичков. Но терпит их, потому что... – незнакомец помедлил. Поморщился, поджав тонкие бесцветные губы, отразив лицом животную злость и напряжение, словно в его голове протекала мучительная борьба. Поднес руку к волосам, нерешительно тронув себя в области затылка, а потом медленно выдохнул, расслабляясь и обмякая в объятиях щупов, - ... потому что так надо. - Тебе больно? – резко, с внезапной тревогой в голосе спросил Барби. Даже голову оторвал от «гамака». Если этот парень умрет… Что ждет тогда его самого? - Ты ранен? - Нет, - тихо, как-то очень задумчиво ответил незнакомец. Лицо его было безмятежным – ни складочки, ни тени, ни намека на ту гримасу, с которой он ощупывал затылок пару секунд назад. - Просто голова болит...