Старинный атлас

Первая полночь, звени скорее, Пусть звезда не оставит нас, Покуда белые тигры Гипербореи Не уходят из наших глаз.

О. Медведев «Песня Новогодняя»

      Непроглядная осенняя ночь буквально заливала трактир ледяным дождём пополам со снегом, когда раскисшую дорогу перед его воротами облагодетельствовал своими сапогами, спешившись, усталый продрогший всадник. Высокие, хромовые, на устойчивом удобном каблуке, с ремнями для регулировки голенища и жёстким носком, уберегающим пальцы — они были явно пошиты на заказ умелым мастером и стоили таких денег, каких в здешних глухих местах и в руках не держали никогда.       Вот только дорожная грязь перед оказанной ей великой честью должного благоговейного трепета не проявила. Она проглотила столичную роскошь так же равнодушно, как глотала рваные ботинки, колёса и лошадиные копыта. Как проглотила и мощные когтистые лапы двух огромных лохматых угольно-чёрных собак, что почти беззвучно вынырнули из лесной темноты, преданно уставившись на хозяина.       Впрочем, спустя миг, их стало трое.       Третий, ещё здоровее остальных, в холке — выше пояса взрослого мужчины, будто вытек из окружающего мрака под свет приглашающе укреплённого у ворот фонаря: ни шороха, ни плеска — жутковато соткавшись из теней и ночного холода. Внимательно оглядел оставшуюся за спиной дорогу, понуро повесивших головы измученных коней, повелителя, бессильно ткнувшегося лбом в лошадиную шею, почти повиснув на луке седла, и тихонько вопросительно рыкнул.       Всадник в ответ лишь тяжело вздохнул.       Пора было проситься на ночлег — они все устали. От тишины, от монотонности дороги и дождя, от неприкаянности и отсутствия цели у их бесконечного пути. Им требовалась передышка. Остановка хоть на несколько ночей. Чтобы горячая еда, сухая кровать, последние новости (они же сплетни, потому что откуда тут взяться чему-то свежему и правдивому?). Им нужна была пауза на «перевести дух». Так что… мужчина всё же титаническим усилием воли отлепился от такого приятного живительного тепла. Стянул прилипший к лошадиному крупу, задравшийся край плаща, сразу сыро хлопнувший по сапогам, и опустил пониже на лицо капюшон. Хоть какая-то защита от ливня, пока раскачается местная прислуга. После чего повернулся и решительно стукнул в ворота рукоятью кинжала.       Остервенело взвившиеся за забором голоса десятков собак вызвали на осунувшемся лице лишь слабую тень удивления — откуда тут такая свора? Для охраны придорожных таверн и трактиров обычно держали двух-трёх. Ну, пяток. Этого хватало. Но к гаму добавлялись всё новые и новые участники, гвалт нарастал лавиной, пока утомлённому гостю происходящее не надоело.       Один короткий недовольный взгляд на вожака; один раскатистый угрожающе-повелительный рык, грохотом рухнувшей могильной плиты придавивший самозабвенную собачью истерику — и во дворе остолбенело затихли. Жалобный, словно полузадушенный скулёж последнего невидимого скандалиста хныкнул разок напоследок и тоже перепуганно смолк.       Зато в наконец-то вновь наступившей тишине объявились здешние жители.       Двое дюжих парней в потёртых кожаных накидках, суетливо светя фонарями сквозь косые струи ливня, с натугой приоткрыли створку массивных ворот. И это усилило привычную настороженность: для такого часа и ТАКОЙ погоды столь быстрое появление прислуги было весьма странно — они вели себя так, словно всадника тут ждали.       Впрочем, никакого иного повода для глухо заворочавшегося глубоко под рёбрами предчувствия беды встречающие не дали. Один, перехватив поводья обеих лошадей, уверенно потянул утомлённых животных во двор. А второй, уважительно присвистнув при виде чудовищных собак и кланяясь, кинул ищущий взгляд гостю за спину. Осанка, уверенный разворот плеч и контуры двух мечей на бедре, которые не мог скрыть облепивший путника вымокший плащ, отличные животные, добротная, дорогая сбруя — такие персоны медяшки не считают, глупым героизмом не страдают, а вот ценность собственной жизни и здоровья понимают прекрасно. Поэтому ездят непременно со свитой да отрядом охраны.       Но за воротами оказалось обескураживающе пусто. А так как расспрашивать гостей привратнику не положено, он, недоумевая, с глухим лязгом заложил на место надёжный засов и пошёл показывать странному приезжему дорогу.       Ночной двор же как вымер. Ни одна шавка им вслед и вздохнуть громко не посмела.       В конюшне путник привычно проверил, как устроили коней, не пожалев пары серебряных конюху за труды. И снова про себя подивился переполненным денникам. В северных горах нет ни крупных городов, ни оживлённых торговых трактов. Сезон осенних ярмарок и свадеб уже закончился. Куда и зачем вообще такая куча народа может направляться в здешних местах? Снова князья силой меряются, собрав налоги и раскошелившись на кулуарный завоевательный поход? Так на дружину не похоже: лошади не тех статей. Да и разнотипные все. Тогда наёмники? Но для чего им полный двор собак? Охота? Поздней осенью?! Пушной зверь ещё не «оделся», перелётные птицы уже улетели, медведи только ушли в спячку… Разве что на кабана да оленя? Да на волков — тех безжалостно били круглый год.       Но куда и зачем бы эта толпа ни направлялась, увы, их дороги пересеклись с его путём именно тогда, когда поганая погода совершенно не располагала к ночёвке на улице. Так что мужчине и хотелось бы надеяться на лучшее, не думать тоскливо о том, что приехавшие раньше него владельцы всех этих животных сейчас сидят в трактире, заняв имеющиеся комнаты и столы, а его оставив ни с чем — но не получалось. Кажется, мечтам о незатейливом, но таком нужном отдыхе сбыться в этот раз не суждено.       Вот только на привередливость и дальнейшую дорогу сил просто не осталось.       С трудом подавив досаду от необходимости тесниться с чужаками (надёжная крыша над головой и горячий ужин — уже ведь неплохо, да?), он ставшим за последние месяцы привычным движением подхватил увесистый тюк с поклажей. Шепнул что-то верховому жеребцу, ободряюще похлопав того по шее, а после обернулся к собакам:       — Эреб, охраняй. Харон, Скиа — рядом. Tiris.       Затем наклонился ниже к вожаку и добавил так, чтобы люди его не услышали: «Передай Стиксу мой приказ — окружить трактир. Всех впускать, никого не выпускать. В случае нападения на меня волки и ястребы остаются держать периметр, совы — к вам на подмогу».       Чёрные глаза пса на миг предвкушающе налились голодным подземным огнём и тут же торопливо погасли. Хозяин не любил, когда они выдавали перед посторонними свою настоящую суть, жестоко наказывая провинившегося. Поэтому на крыльцо дома поднялись уже просто человек и просто два великолепных вышколенных животных. Которые даже благовоспитанно растряхнулись перед дверью, повинуясь повелительному жесту хозяина, не желавшего тащить внутрь лишнюю грязь и пропитавшее густейшую шерсть озеро воды. Вернее, два скромных таких озера.       Трактир «Поднебесный кабан» был обычным, каких тысячи стоят на дорогах Тайгерии, Эр-Каана, Ниизена, Орона и прочих стран и княжеств. В Стигийских горах Раэма он если чем и отличался от своих собратьев, то только окружавшим его со всех сторон очень высоким забором из толстых заострённых брёвен с крепкими, окованными железом дубовыми воротами. Впрочем, о силе и свирепости белых северных волков и горных белогрудых медведей, не брезгующих голодной зимой ни собаками, ни человечиной, странник был наслышан и особо не удивился таким серьёзным предосторожностям.       Расположенная на первом этаже харчевня встретила нового постояльца сухим смолистым теплом двух больших очагов, гомоном пьяных голосов, стуком сапог, ложек и игральных костей. А ещё — ядрёной смесью запахов мужского пота, жареного мяса и пролитого пива, щедро приправленной густым табачным дымом и вонью сохнущей прямо на владельцах одежды. Обстановкой, уже ставшей привычной и почти не вызывающей отвращения.       Открывший было возмущённо рот при виде зашедших в зал чудовищных собак шкафообразный вышибала отшатнулся, вжимаясь в стенку от тяжёлого жёсткого взгляда полночно-тёмных глаз и двух белоснежных беззвучных оскалов, подавившись мертворожденными возражениями — и это было правильно. Как правильным было и угодливое заискивание трактирщика.       Услышав цену, странник торговаться не стал. Ещё и сверху запрошенного добавил, так что получил не только многословные заверения в готовности немедленно подать «его милости» ужин, «достойный самого императора». Для него даже свободная комната, на удивление, нашлась. Позволив мужчине, еле заметно саркастично усмехнувшемуся на всё это льстивое словоблудие, оставить там вещи. Умыться с дороги спешно принесённой одной из служанок горячей водой, развесить сушиться мокрую одежду.       Оставив Скиа охранять комнату, переодевшийся в сухое и немного отогревшийся уже странник спустился в харчевню с Хароном. Привычное: «Лежать! Место. Tiris.» — и пёс тенью скрылся под указанной ему лавкой. Особо внимательные могли бы удивиться, как эта туша туда уместилась, но мужчина не собирался поощрять ничьё любопытство. Поэтому вынул из ножен кинжал и предупреждающе положил рядом. Поданное мясо нарезáть, конечно. Для понимающих достаточно, а идиотов не жаль.       В ожидании ужина он откинулся спиной на приятно тёплую деревянную стену и принялся разглядывать своих вынужденных соседей, мысленно прикидывая степень опасности каждого в случае столкновения. Но оценить успел только ближайших как «ничего примечательного», когда усталая женщина средних лет сноровисто притащила на исцарапанном, но чистом подносе исходящую ароматным паром глубокую тарелку с густой мясной похлёбкой, корзинку ломтей душистого свежеиспечённого хлеба и вместительную кружку с горячим глинтвейном.       Гость к еде не притронулся, пока большой чёрный нос не высунулся из-под ног, изучающе поведя мокрым кончиком, и не спрятался обратно. А подавальщица от такого сюрприза ожидаемо ойкнула, но не шарахнулась прочь с визгом, чем приятно удивила, заслужив мимолётный одобрительный взгляд, а наоборот, восхитилась «прелестью» и предложила собачку покормить. Голодная же, наверно, бедняжка. Вон, как смотрит.       Спорить с такими сердобольными женщинами, истово желающими спасти непутёвых окружающих от неминуемой голодной смерти, он отучился давно — убедился, что бесполезно. И даже начал со временем находить подобную редкую заботу приятной. Ценить её. Он мог бы, конечно, заподозрить у неё затаённое желание немного подзаработать, всё же место тут не слишком бойкое, но бесплатно предложенные объедки эти домыслы убили на корню. К тому же, псов и в самом деле стоило накормить. Заслужили. Так что он согласно кивнул. И всё же сунул в карман старенького передника серебряную монетку, с должной благодарностью приняв принесённый тазик с остывшей кашей, щедро сдобренной мясными обрезками и костями. А сам, уже опустив увесистую посудину под стол, незаметно сжал в ладони лезвие кинжала.       Густая тёмная кровь медленно заструилась по пальцам, капая в миску.       Отрешённо наблюдая за ней, странник знал: о каждой драгоценной капле сейчас знает не только Харон, неотрывно провожающий их вожделеющими глазами. Скиа наверху и Эреб на конюшне тоже подняли головы, жадно принюхиваясь. Но не смея сойти с места, нарушив полученный приказ. Как и взявшая трактир в кольцо кошмарная стая, готовая на что угодно, чтобы однажды заслужить у повелителя эту высшую для них награду.       Меж тем раны затягивались на глазах. Равнодушно дождавшись появления быстро бледнеющих розовых шрамов, он протянул ладонь псу, позволяя благоговейно слизать остатки крови. А потом спокойно приступил к позднему ужину, тихим «Можно!» позволив поесть выжидательно замершему у ног зверю.       На удивление, разнообразно-пьяные окружающие к нему не цеплялись, азартно обсуждая что-то своё. Дав неспешно насладиться и первым, и щедро сдобренным специями жарким из оленя с тушёными овощами на второе. Глинтвейн тоже оказался превосходным. Поэтому мужчина позволил себе чуть расслабиться, недовольно загоняя вглубь необъяснимую, подспудно грызущую тревогу. Попросил ещё два таких же «тазика» для остальных собак и отправился кормить свою охрану: даже если бы не было особой кровавой «приправы», ни у кого, кроме него, обученные псы еду не возьмут. А попытавшегося их угостить собьют с ног и будут охранять. До получения от вернувшегося хозяина команды: либо «Фу!», либо «Фас!».       Зашёл он удачно: в занятой им комнате страннику пришлось отпустить на волю перепуганно-возмущённого слугу, присланного трактирщиком растопить щедрому постояльцу печку. Повинуясь команде «tiris» — «бдительность», оставленный на охране кобель парня с корзинкой угля и растопкой спокойно впустил. И работать не мешал, только пристально следил, чтобы тот не трогал хозяйские вещи. Но уже не выпустил — на любые попытки двинуться к двери рыча и предупреждающе скаля зубы.       Зато в конюшне всё было спокойно. Вычищенные, наевшиеся и согревшиеся лошади спали, позволив себе даже улечься под надёжной охраной пса. Скоро, через три-четыре часа, они встанут, чтобы додремать стоя. А пока неприкрыто блаженствовали на свежей подстилке из смеси опилок и соломы, даже во сне тихонько перебирая длинными сухими ногами. Дорога на всех наложила свой отпечаток.       Что ж, теперь, позаботившись обо всех своих спутниках, можно было и самому отдохнуть. Конечно, сначала выяснив, что за орава не-пойми-кого так испортила ему настроение, а для этого требовалось вернуться в харчевню. Ведь услужливо принести новости прямо в комнату стало просто некому.       Зал, кстати, уже почти опустел. Двое встретивших его у ворот парней с руганью втаскивали за руки-ноги вверх по лестнице очередное бесчувственное тело, с фантазией выводя заковыристую родословную своего пьяно храпящего груза. Довольный хозяин за стойкой, экономно потушив половину развешанных по стенам фонарей, подсчитывал выручку. Двое девиц сноровисто убирали со столов, третья, с отчего-то заплаканным лицом, подоткнув юбку, мыла пол. Да в углу ещё фальшиво бренчал на гитаре пьяный бард — ни петь, ни попасть по струнам уже не мог, только булькал неразборчиво.       Оглядевшись, странник выбрал себе стол у догорающего очага в убранной части зала, чтобы его не беспокоили. Уже знакомая подавальщица моментом принесла горячие пироги и кувшин с ягодным взваром на меду, всецело одобренные умильно облизнувшимся Хароном. И с удовольствием присела поговорить с обходительным, щедрым и невероятно красивым мужчиной по просьбе составить ему компанию.       Представить их с подавальщицей друг другу было некому, а обращаться к собеседнице и предполагаемому источнику информации как-то следовало. Так что ему пришлось спросить самому, грубо переступая вбитые нормы великосветского этикета:       — Как вас зовут?       — Йола, ваша милость.       — Сильное старое имя. — Он одобрительно чуть кивнул головой, уютно обхватив ладонями толстостенную вместительную кружку. Неровные горячие бока приятно согревали пальцы, а ноздри умиротворяюще щекотал аромат летнего разнотравья — и это снова было правильно. Это позволяло ему разговаривать с потрёпанной жизнью трактирной служанкой так же просто, как когда-то на пышных приёмах манерно зажатый в самых кончиках пальцев бокал вина — с утончёнными холёными герцогинями. Без особых усилий выуживая у очарованных женщин нужные сведения. — Женский вариант имени «Йоло», которое само является уменьшительным от «Йорверс». «Йор верс» в переводе с древнеталийского означает «повелитель красивый».       — Ой, что вы! — женщина даже рассмеялась, забавно всплеснув натруженными пухлыми руками. — Какая из меня повелительница! Хотя на своей кухне я никому спуску не даю, это верно. Только отвернись — всё ведь испортят, бестолочи криворукие!       — Так этот божественный ужин готовили вы, Йола? — он моментально ухватил в сказанном главное.       — Я. — Та зарделась от похвалы как девчонка.       — Почему же в зал простой подавальщицей вышли? — искренне изумился странник.       Кухарка с усталой улыбкой чуть пожала плечами:       — Так народу сегодня набилось — тьма, сами ж видели. Рук не хватало. Вот и пришлось всем бегать с подносами. Зато и заработали мы хорошо, жаловаться — только зря богов гневить. А вы, ваша милость, тоже поохотиться на нашу диковинку приехали? С собачками вашими, верно, на кого хошь можно без страха выходить! Ух, какие грозные!       — Собачки в самом деле оч-чень интересные, — незваным влез в беседу забытый всеми музыкант, преувеличенно-тщательно артикулируя слова, как любой стеклянно-пьяный человек. Хотя страннику о его приближении, конечно, заранее дал знать Харон, прижавшись боком к ноге и завибрировав неслышным предостерегающим рыком. — Я бы сказал больше: уникальные собачки! Им-пе-ра-тор-ские, — с трудом выговорил он сложное слово заплетающимся языком, — эринии, верно?       — Да. Они. — Не стал отпираться странник.       — О-оо, какая честь! — почти искренне восхитился бард, опасно шатнувшись в практически неузнаваемом придворном поклоне. И даже, кажется, чуть-чуть начал трезветь, хотя язык явно мёл вперёд головы. — Этих собак вывели на псарне Тайгетов специально для покойного императора — вот уж кто был любителем по лесам дичь погонять! Да только на сторону их ни-ко-гда не продавали. Ими его императорское величество лично жаловал близких друзей и особо отличившихся военачальников. Вы из кого будете, милейший?       — Ни из кого, — неприятно усмехнулся гость, — этих собак я нашёл.       — Попытка вывернуться зачтена, — хмыкнул бард, насмешливо улыбаясь в пьяном кураже. — Даже почти удачная. Да только, вот беда, этих собак «потерять» нельзя!       — Можно. — Вздохнул мужчина, успокаивающе опуская руку вниз на лохматую башку, недружелюбно и бдительно сверлившую наглеца не по-собачьи пристальным, многообещающим взглядом. — Потерять можно и гораздо больше, чем пару псин.       Не желая давать никому копаться во всё ещё больном, чтобы отвадить назойливого профессионального сплетника, почуявшего тайну, как акулы безошибочно чуют кровь, странник поднял взгляд и впервые в упор посмотрел барду в глаза.       Угрозами такого прожжёного перекати-поле, да ещё и вдребезги пьяного, не напугаешь. Ему сейчас море по колено и горы по плечо. Харона на чересчур информированного трепача спускать — глупость, тут же все на улице окажутся в лучшем случае. Трупы постояльцев, обгрызенные до неузнаваемости другими постояльцами, для гостиничного бизнеса не лучшая рекомендация, так что тут трактирщика не просто можно — нужно понять. Зато такие внимательные и сообразительные личности, как бродячий певец, обязательно обладают прекрасно развитой интуицией, чётко сообщающей зарвавшемуся хозяину, когда он подходит к опасной черте, к самому краю обрыва. Когда, если собственная потрёпанная шкура дорога, пора отступить, а лучше — бежать прочь. Далеко, быстро и не оглядываясь.       Так что повелитель знал, что делает, чуть приоткрывая привычную маску самоуверенной, ничем не прошибаемой доброжелательной невозмутимости. Позволяя случайному чужаку увидеть самый краешек своей ноши, давая отразиться в чужих расширившихся в панике зрачках своей неискупимой вине. Делясь пожирающими душу, невыносимыми болью и тоской.       А певец начал неотвратимо-быстро трезветь и белеть меловой стеной, напоровшись на этот взгляд, как медведь на рогатину — с маху, грудью, навылет. Потому что в тёмных глазах заинтересовавшего его загадочного черноволосого красавца с седыми висками и молодым, не старше двадцати трёх — двадцати пяти лет, аристократично-точёным лицом, гибкого и сильного как молодой леопард, окутанного аурой непререкаемой власти и недосягаемой для простых смертных самоуверенности, … стыли обугленные руины городов, засыпанные невесомым пеплом их заживо сгоревших жителей. Эти давно остывшие хлопья непредставимо чудовищных пожарищ ветер, заунывно посвистывая в обломках, то игриво вздымал в высоту, превращая вечные сумерки в непроглядную ночь, то ронял обратно на заледеневшую землю в мертвенном завораживающем танце. На проклятую мёртвую землю.       — К-кто вы? — потеряв голос, попятился от стола выцветший от ужаса болтун. — Кто?!       — Я просто странник, — усмехнулся холодно повелитель, отводя страшный взгляд. Из-за которого сам старался лишний раз не смотреться в зеркало. — Но если хочешь, можешь обращаться ко мне лорд Айдос. Всё равно за простолюдина у меня сойти не получается.       — Не получается, — шёпотом согласился бард.       Постояв, дрожа, умоляюще заломил руки:       — Простите меня, милорд Айдос, за наглость. Я сам не знаю, что тут наболтал. Выпил. Вот и нёс околесицу. Прошу, пожалуйста, простите. Умоляю! Можно мне уйти?       — Конечно, — возвращая внимание чуть поостывшему отвару и огню, обронил лорд, — я вас не приглашал и нисколько не держу.       — Простите. Я… пойду. Да. Так будет лучше всего. Спасибо за вашу доброту, милорд. Спасибо. Я её не забуду… Я никому… Никогда… Ничего… Простите…       Бормоча ещё какую-то чушь, он, кланяясь, так и пятился до самой лестницы на второй жилой этаж, затем убредя по ней на подкашивающихся ногах, опасливо оглядываясь на каждом шаге.       А странник, заглядевшись на танец огненных языков и уже забыв о болтуне, внимательно вслушивался в себя, грустно удивляясь переменам. Раньше на словах «охота на диковинку» внутри вспыхнула бы лютая жажда получить, присвоить уникальное. Невозможное. Запылало бы счастье от предстоящего азарта погони, от боя на пределе сил с неведомым. От предвкушаемой победы и зависти в глазах окружающих. Эти чувства гнали бы его слепо вперёд до получения желаемого любой ценой. А теперь… когда он сам стал вот таким «невозможным», на которое очень многие не отказались бы поохотиться, когда оказался по другую сторону — его чувства радикально изменились. Теперь в душе стыло горькое сожаление, что любое обнаруженное чудо становится для людей не источником радости, восхищения и вдохновения, не объектом заботы для его бережного сохранения и преумножения. Оно становится целью для чужой жадности, жестокости и средством самоутверждения.       Поэтому чудес всё меньше, а борьба за них всё ожесточённее.       Несмотря на стаю преданных псов, чтобы самому не стать азартно гонимой добычей, ему придётся затаиться. Хотя бы на время. А значит, обречённой «диковинке» он завтра помочь не сможет ничем. Жаль.       Он настолько глубоко ушёл в безрадостные мысли, что вздрогнул при робком вопросе:       — Милорд? Мне тоже уйти?       Трактирная кухарка. Как он мог о ней забыть? Впрочем, ответы на свои вопросы странник получил в полной мере, узнав главное: лично для него и для страны происходящее опасности не несло. А выяснять, что там за «чудо» — только душу зря травить. Поэтому он поднял лицо, тепло улыбнулся, как улыбался мало кому, и мягко, искренне извиняясь за невнимательность, остановил уставшую женщину:       — Сидите, Йола. Отдыхайте. Допейте спокойно свой взвар. А вот я, пожалуй, пойду спать. Дорога была тяжёлой. И ответ на ваш вопрос — нет. Я здесь случайно, проездом. Поэтому утром будить меня не надо, на охоту я не поеду.       — Тогда вам спокойной ночи, милорд, — покладисто согласилась кухонная волшебница. — И спасибо за беседу.       Странник кивнул на прощанье.       Позже, заворачиваясь на кровати в предусмотрительно нагретое на печи одеяло, он снова раздражённо отбросил назойливое, глухо ноющее, давящее предчувствие надвигающейся бури, приказав Харону:       — Передай Стиксу: снять оцепление. На глаза никому не попадаться. На животных для еды поохотиться разрешаю, но охотничьих собак не трогать и следов не оставлять. Завтра отдыхаем.       И всё же во сне его не оставляло ощущение, что что-то он упустил. Что-то важное. Мелочь, исказившую всю картину, сделавшую её неправильной. Вот только никак не мог понять — что.       Харон мог бы ему ответить, если бы его спросили. Потому что именно он из-за своего сверхъестественного слуха всю ночь вынужден был терпеливо игнорировать безнадёжно-горький девичий плач. Плач, которому было суждено изменить историю мира. Хотя сама девушка об этом совершенно не подозревала, пряча бессильные слёзы в подушке.       Но его так и не спросили.       Вот только это не меняло уже ничего. Продолжение следует…