Старинный атлас

Я смерть и рожденье. Я взлет и паденье. Походкой беспечной Пришла ниоткуда, Была я извечно И вечно пребуду. Не счесть моих ликов, Не счесть воплощений, Предсмертный твой крик я И стон наслаждения. (Последнее Испытание «Изида»)

      Я так люблю тебя, мой малыш!       Так люблю…       Ты ещё не сделал ни вдоха, не издал свой первый крик, ни разу не взглянул на этот не особенно добрый мир — а я уже готова его весь сложить к твоим ножкам, воинственно пинающим изнутри мой живот. И я не сомневаюсь, что ты — мальчик. Хотя привезённый отцом столичный лекарь уверенно пообещал девочку, а повитуха-травница, помогавшая родиться почти всем местным жителям, лишь честно пожала плечами, ведь это таинство всецело в руках Тёмной Матери. Кем одарит, тот и увидит свет.       Но ты точно мальчик. Когда Фиби, моя подруга, ждала своего первенца, дочку, та тоже пиналась, бодалась, выставляла локти и коленки — но это было похоже на трепетание бабочки. Она такой и родилась —слабенькой. Потому и прожила мало. А у меня ощущение, что в моём животе который месяц лихо скачут кони! Ну или резвится один драгоценный жеребчик. Ты. И хотя часто мне от этого больно, а спать вообще стало невозможно, потому что особенно задорно ты отплясываешь на моём желудке именно ночью — я радуюсь этой боли, как дура. Ведь тебе понадобится очень много сил и удачи в жизни, мой принц, безымянный пока принц моего сердца.       Очень много.       Уж прости, малыш, что «принц», а не «император», но безраздельно правит моим сердцем твой отец, которого и ты обязательно полюбишь. А он полюбит тебя, уверена, едва примет тёплое тяжёлое тельце на сгиб руки. С паникой в глазах, неловко прижмёт к груди, изумлённо вглядываясь в крошечное личико, и неминуемо растает от доверчивой беззубой улыбки.       А пока тебя за двоих люблю я.       Ох! Как же болит поясница. В последние дни даже прикладывание к ней грелки спасать перестало, и разминание, и отвар обезболивающих травок — да я всё перепробовала! Хотя вроде сегодня стало полегче, не так тяжело дышится. Да и ты уже вырос настолько, что хорошенько размахнуться стало просто негде, и теперь не бьёшь, а строптиво и настойчиво выпираешь наружу кулаками. Или пятками? А иногда, кажется, круглой такой попой. Непонятно, но дико забавно. Мне нравится гладить эти маленькие, твёрдые и очень самостоятельные блуждающие бугорки, уговаривая тебя не буянить, не рваться на волю до срока, обещая, что мы встретимся лицом к лицу уже совсем скоро. Со дня на день. И ты слушаешься. Ослабляешь болезненный напор, затихаешь. Словно всё-всё понимаешь.       Тогда от счастья и умиления я начинаю плакать, хотя никогда плаксой не была! Да я не плакала, даже когда твоего будущего папу везла домой и думала — довезу живым или нет?       Уф. А вот это было грубо. Ладно-ладно, не бушуй. Не буду больше сырость разводить, ты явно, как настоящий мужчина, терпеть не можешь женских слёз. Понятия не имеешь, что с ними делать, да и успокаивать не умеешь вот совершенно! Ну, и какая из тебя девочка? Глупости. Ты, безусловно, мальчик. Сын. Сокровище моё. Хотя дочку я бы любила ничуть не меньше.       Зато, как я пою, тебе нравится. Но сегодня что-то совершенно нет сил. Жарко до одури. И сильно, ненормально как-то, до головокружения пахнет яблоками. Молочно-белые, полупрозрачные от сока плоды гнут ветки к земле прямо возле дома наперегонки со стыдливо розовеющими крутыми боками золотистыми грушами. Пойдём посидим там в теньке? А? Полакомимся от щедрот прошедшего лета, на диво изобильного. Может, мне повезёт, ты и подремать дашь под ленивый, разморённый шелест листвы? Что-то в последние дни я совсем плохо сплю: всё не так, всё не этак. Мебель в детской заставила лакеев переставить уже раза четыре: то не дотянуться, то не повернуться, то солнце прямо в кроватку светит. Горничных с твоим приданым задёргала совсем — плохо пошито, ещё хуже поглажено. Нанятых нянек к демонам разогнала (два с половиной раза, с половиной — потому что последних таки вернули), пока утром отец не отловил меня и силком не посадил на колени, крепко обняв. Как в детстве. И не проворчал, укачивая, как маленькую, такую огромную меня, что хорош гнездо вить! Угомонись, хватит носиться безголовой курицей. Иди сама отдохни и от людей отцепись, ради всех богов.       А папу своего я люблю — очень-очень! — вот и «отцепилась» послушно, итак мы с тобой ему нервы вдоволь потрепали, хотя он решительно уверяет в обратном. Теперь отдыхаю подальше от невыносимо раздражающего меня дома, чинно гуляю, придерживая руками необъятный живот, и болтаю с тобой от скуки. Всё равно больше не с кем, испарились заразы, едва я из дома вышла! О, а кто-то даже в спешке забыл на садовом столике какую-то тетрадку. И что тут? Понятно, корзины со снятым урожаем записывали. Значит, это кудесница-повариха наша забыла. Вот шуму в доме будет, пока не найдёт! Ей от прошлого места отказали, обвинив в воровстве и не заплатив, и упрямица Ута научилась грамоте, чем очень гордится. Теперь всё строго учитывается — оболгать не удастся, хоть и нет у нас в поместье таких идиотов, но страх снова оказаться на улице без гроша и помощи всё равно у неё так никуда и не делся. Представляешь, маленький, а Фиби, когда дохаживала первую беременность, смерти боялась очень. Всё же до сих пор бывает, что женщины родами умирают. Редко очень, но… Так она завещание составила! Самое настоящее. У табеллиона. И мне в нём отписала на память браслет с малахитовыми медальонами, идеально подходящий к глазам.       У-уу, как я зла была на неё за такие глупые мысли, когда Фи мне потом по секрету в этом призналась. Ведь ребёнок — подлинное женское счастье, а уж от любимого!.. Зачем же о плохом думать! А теперь почему-то кажется, что и не глупые вовсе. Мысли эти. Нет, ну завещание — это совсем уж безумие, конечно, но вот письмо бы я написала. На всякий случай. Хотя не знаю, на какой именно «всякий» — я-то точно умирать не собираюсь. Сил у меня хоть рожать, хоть пахать, но аристократы ж сами не пашут, вот я и… рожу. Скоро. К тому же, кому мне писать? Да и о чём? Что люблю вас обоих и мечтаю увидеть? Обнять и никогда больше не расставаться? Твой папа это и так знает, и ты знаешь. Давай, толкни в ладонь, что знаешь! Ты ж моя радость беспокойная.       Впрочем, я могла бы описать то, как мы с Оле познакомились. Как в сказке. Страшненькой такой и очень романтичной! Как влюбились. Поженились. Ведь всей правды о тех событиях не знает никто, даже отцы: и мой, и твой. Только я. Так и время до родов быстрее пролетело бы. Да, пожалуй, завтра всё же сяду и напишу письмо потомкам! А пусть читают! Только представь, прошли сотни — нет, лучше тысячи! — лет, а они всё передают благоговейно ломкие пожелтевшие листочки с моими кособокими каракулями из поколения в поколение и… помнят меня. Моего любимого, тебя, малыш. Помнят, как нас звали, какими мы были. Правду о нас. О чём мечтали, что чувствовали, что сделали. Ведь шикарная идея, да? Вот и ты согласен, прямо печёнкой чувствую, но мог бы и понежнее соглашаться.       Ну и после, когда-нибудь, я непременно честно признаюсь о письме Фиби, как она мне о своём дурацком завещании: сможем вместе похихикать над затейливыми заскоками, типичными для глубоко беременных. А сегодня, раз слушаешь, давай, я тебе об этом просто расскажу? Заодно и сама вспомню, как всё было. Сейчас усядусь в давно облюбованное кресло под самой вкусной грушей, задеру отёкшие ноги на скамеечку, поудобнее умощу на коленях тяжеленный живот с драгоценным тобой — и расскажу.       Так, с чего бы начать?.. С главного? А смысл ходить вокруг да около, уж ты-то имеешь право знать всё, как есть. По-настоящему твоего отца, мой свирепый львёнок, зовут Ольгерд. Хотя всем в доме он скромно представился, как Оле. Если совсем-совсем полностью, то Филипп Ольгерд джан Тайгет, дальний потомок Вечного Странника и… император. Самый настоящий. Его Императорское Величество Филипп Седьмой — и всё с заглавной буквы! В письме будет выглядеть смешно, как забор, зато звучит невозможно величественно: Его Императорское Величество Филипп Седьмой. Согласен? Чувствую, что согласен. Но вот вслух это пока можно сказать только здесь, где никто из слуг меня не услышит, потому что это секрет! Так что ты действительно принц. Старший, наследный. Ты, сокровище моё, будущее Тайгерии. Её сила, слава и гордость. Чудо, которое потихоньку растёт внутри меня, но уже вовсю рвётся на подвиги! Не торопись, ещё навоюешься.       Аш-шш, убери коленку! Больно! А то не буду рассказывать дальше! Убирай давай! Ну? Вот так. А то растопырился звёздочкой. Нет больше места во мне, не-ту. Кончилось. Ты всё занял, слонёнок миарский. Хочешь простора — рождайся. А нет, так не брыкайся, не мучай меня зря.       Или ты возмутился, решив, что я тебе вру? Что так не бывает, чтобы императора никто в упор не узнал, когда его лицо на каждой монете? Но я говорю правду. Просто так получилось, что Оле взошёл на трон прошлым летом, всего за несколько месяцев до нашей с ним встречи. А до того был только вторым сыном правящего императора. Кстати, на монетах до сих пор лицо его отца, потому что… не до чеканки новых пока стране. Совсем. И растили его не править, а служить надёжной опорой блистательному умнице и красавцу брату, что азартно муштровал гвардию и пачками очаровывал придворных дам, пока Оле подрастал, учился, вникал в дела. А после ездил с посольствами, почти не появляясь при дворе. Знакомился с соседями, налаживал связи на будущее, обновлял торговые и военные соглашения. Мне Фиби писала о столичных порядках, я-то сама ко двору даже представлена не была. Теперь придётся, но это кошмар, о котором я стараюсь пока не думать.       Словом, это именно он договаривался о браке брата с дочерью махараджи Эр-Каана, наших южных соседей. И потому винит себя в трагической и чудовищной гибели родных.       Хотя не его идеей было для демонстрации уважения будущим родственникам поставить в столичном Императорском театре спектакль по легенде о безгранично почитаемой воинственными южанами древней махарани Падмавати. Которая, находясь в осаждённой крепости и узнав, что муж погиб и поражение неминуемо, предпочла совершить обряд «джаухар», чтобы не достаться врагу на муки и бесчестье!       Ты не знаешь, что это за обряд? Тот ещё ужас. Вообще, можно ли тебе такое рассказывать? Хотя, почему нет? Ты слишком мал пока, чтобы понять и действительно испугаться. Если в общих чертах, то в ночь перед последней битвой, в которой у осаждённых не было уже никакой надежды на победу, все женщины, с овдовевшей махарани во главе, нарядились в лучшие одежды, нацепили драгоценности, взяли детей и прыгнули в разведённый их жрецами «очищающий огонь». А на следующее утро осиротевшие, обезумевшие от горя и ярости мужчины разметили лбы священным пеплом, надели оранжевые одежды в цвет огня, поглотившего их семьи, и совершили парный обряд «шака». Отправились сражаться в последний раз, чтобы, если уж победить невозможно, доблестно умереть, забрав с собой в Бездну как можно больше врагов.       Так что победителю в той войне досталось только заваленное трупами пепелище: ни добычи, ни рабов, ни удовольствий, ни славы. Зато историю об идеальной по местным понятиям жене и правительнице воспели в поэмах и сказаниях, всемерно увековечив её жуткий подвиг. Вот придворные лизоблюды и прогнулись, сколько хватило убогой фантазии. Дегенераты!       Нет-нет, я не ругаюсь, не лягайся. И не волнуюсь, ведь ничего уже не исправить ни в первой трагедии, ни во второй.       Словом, не Оле это придумал. И конечно, не его осенило придать постановке особый размах и шик, неповторимо пощекотав нервы пресыщенным столичным ценителям прекрасного с помощью пущенных по краю зрительного зала узеньких лотков из труб с горящей нефтью. «Ощутите себя героями древности!» — эти афиши висели на каждом столбе, по словам Фиби. Просто чудо, что она туда не пошла, стесняясь уже заметного тогда живота, а её муж заботливо остался с ней дома, чтобы не обижать невниманием еле оправившуюся от потери их первого ребёнка супругу. Он и вытащил её из полыхнувшего города, сама Фи не выбралась бы. Я — да, а она — нет. Но и Элар, и я любим её такой: уютной, кроткой, заботливой, умилительно рассеянной. Большим нежным сердцем семьи, которому для существования жизненно необходима спасительная клетка из жёстких рёбер.       Да-да, не отвлекаюсь, рассказываю, не крутись. В общем, не второй принц придумал, спроектировал и смонтировал эту демонову новинку так, что зал на премьере, которую почтили своим высочайшим присутствием Его Императорское Величество Агенор Третий с супругой, наследник с невестой и эр-каанская делегация, вспыхнул разом со всех сторон. Обезглавив одним махом государство и древнейшие знатнейшие семьи Тайгерии, заодно превратив в пепелище Старый Город — сердце столицы. Но в результате этой трагедии твой папа, нежданно-негаданно, получил корону. И вприкуску обвинение в организации «заговора младших наследников» ради захвата власти: шёпотом и в спину, но разве от этого легче?       Нет, не могу сидеть: спину ломит, живот тянет. И спать от таких воспоминаний расхотелось окончательно… Лучше ещё погуляем, тётушка Ксана уверяла, что нам обоим это полезно. К тому же, я люблю гулять. Выросла в лесу. А как иначе, если отец — Хранитель императорского леса на Шуоре? Между прочим, маркграф Беренгии, важного защитного рубежа от наглых оронцев, а также друг детства покойного теперь императора Агенора и дальний родственник правящей семьи по женской линии: наш предок несколько поколений назад женился на одной из императорских то ли сестёр, то ли кузин, — история не самая сильная моя сторона. Так что мы, малыш, в знатности только герцогам уступаем, не комар начихал!       Вот только отец любит лес, горы, реки и озёра, ему скучно и тесно в городах. Шумно. Грязно. Во всех смыслах. Потому и меня в столицу никогда не возил. Ворчал, что «хлеб за брюхом не ходит», мол, кому надо будет — нас и на краю света сыщут. А ещё ему, как другу, его величество доверял достаточно, чтобы поручить присмотр не только за государственной границей, проходящей по белопенной Шуоре, но и за своим любимым охотничьим домом, искусно скрытом в здешних заповедных лесах. Куда регулярно сбегал от очередной супруги поохотиться на шуструю четвероногую и соблазнительную двуногую дичь, забывая ненадолго государственные заботы и тревоги. Глотнуть свободы, набраться сил, по-мужски грубо повеселиться, наплевав на бесконечные изысканные дворцовые церемонии и никчёмные скандалы. Маркграф оправдал оказанное высочайшее доверие, потому что в том доме даже я не была ни разу, хотя знаю весь лес вдоль и поперёк получше местных егерей. Твой дедушка и чаща надёжно хранят доверенные им тайны.       Сохранили они их и в ясный осенний день почти год назад, когда в осиротевший лесной дом приехал для знакомства со своими владениями новый император Филипп Седьмой с друзьями и свитой. В целях безопасности, об их приезде не знала в округе ни единая живая душа, кроме доверенных лесников и егерей, привычно доставивших молчаливых расторопных женщин для спешной уборки и готовки, продукты, дрова, корм для коней и собак и всё прочее необходимое — как они мне уже потом рассказали. А тогда отец соврал, что должен уехать на несколько недель с инспекцией на дальние участки, где какие-то деревенские озоровать повадились: то дичь перестреляют, то деревья порубят, то сети поставят и забудут, а стухшая в них рыба воду поганит. Скоро так и костры разведут, мерзавцы! А ведь за всё это виновным по императорскому лесному праву полагается смертная казнь! В заповедных императорских лесах — личной монаршей собственности! — даже титулованные дворяне имеют право охотиться только по особому разрешению монарха, исключительно на оговорённую в нём дичь и в сопровождении егерей. Крестьяне же могут лишь скот пасти за небольшую плату да валежник собирать — и всё! Придётся окоротить зарвавшихся идиотов, пока всем не прилетело.       Словом, рутина. Я и внимания не обратила, он постоянно так уезжал.       Но на самом деле тогда отцу предстояло организовать первую Малую императорскую охоту для самых-самых приближённых. Ты не знаешь пока, мой сладко дремлющий под сердцем хищник, что охота на благородного оленя — это прекрасное развлечение! Ничего, узнаешь ещё. Обязательно. Не такое специфично-опасное, как выйти в поединке с копьём на кабана, но достаточно сложное, чтобы продемонстрировать удачливость и силу, владение конём и оружием, выдержку, находчивость, твёрдость руки и характера. Вдобавок, это возможность заполучить уникальный памятный трофей в виде пары ветвистых рогов или даже целой головы, не считая полутора сотен килограммов нежного целебного мяса, на вечернем пиру ритуально преподносимого ближникам в знак особого расположения и предлагаемого высочайшего покровительства. А те монаршую милость при свидетелях с благодарностью принимают, признавая несомненное превосходство лидера, бойца и добытчика и свою готовность ему служить и подчиняться. Извечные мужские игры в иерархию — всё, как в стае.       Конечно, охотиться на оленя можно по-разному: из засады, выслеживанием, подманиванием «на реву» или облавой, загоняя на стрелков собаками. Смотря на кого и когда. Но в любом случае, будущая дичь для начала должна иметься в наличии. И заботится об этом организатор охоты.       Разосланные на поиски достойной добычи егеря доложили, что в лесу, как по заказу, появился «императорский» благородный олень, с короной из рогов больше, чем на двенадцать отростков, но сколько точно — им сосчитать не удалось, хитёр и осторожен, как демон. Да и агрессивен не меньше, гон же в самом разгаре. Такого матёрого зверя только облавой добыть и получится. А ещё он очень-очень светлый, почти чисто-белый. Императорская дичь. Мечта.       Одуревшие от внезапной вседозволенности титулованные юнцы, которых некому стало окоротить после гибели старших родичей, от подобных новостей зажглись дурным азартом. Твоему будущему папе, вынужденному завоёвывать их поддержку, подтверждать и доказывать способность удержать обрушившуюся нежданно власть, пришлось соответствовать ожиданиям. Единственное, в чём он смог настоять на своём — приказал не трогать самок с телятами, что выходят на стрелков первыми, беспрепятственно пропускать их через линию.       И вот они хлынули на затаившихся людей грохочущей лавиной: мелькающие тонкие сильные ноги, огромные влажные глаза на изящных мордах, терпкий запах зверя и страха. Засвистели стрелы, загудели арбалетные болты, жадно заваливая самцов. Но когда, искусно направленный опытными загонщиками, «олений император» выскочил из чащи под выстрелы своему человеческому венценосному собрату, величественный и грациозный, скрежетнув по веткам словно золотыми рогами — замерли в немом восхищении самые бывалые. Застыли, любуясь. Что ж, олень не сплоховал, доказав, что ему голова нужна не только рога носить и траву в неё есть. Чутко раздув ноздри на запах свежепролитой крови, он виртуозно развернулся почти на месте, что казалось нереальным для такой махины, и молнией рванул обратно, прямо на ярящихся, исходящих пеной собак и безоружных загонщиков. Проломился через растерявшуюся цепь, стоптав нескольких псов, и словно полетел прочь, дразняще мелькая лунным бликом между стволами.       Ольгерд не мог упустить чудесную добычу, хотя и не желал убивать лесное диво. Потому что такого оглушительного провала ему бы не забыли никогда, похоронив под издёвками, а ведь кто смешон — того не боятся. Не уважают и не поддержат…       Не имея по сути выбора, он метнулся к ближайшему коню, взлетел в седло и поскакал следом.       Да-да, вот примерно как ты сейчас скачешь, истинный сын своего отца. Ну как же жарко! Тебе тоже? И душно. Пошли до ручья дойдём, умыться не получится, мне из-за тебя больше не наклониться, но ноги-то можно в холодненькое сунуть, скинув туфли. Всё полегче. Гроза, что ли, идёт, что так парит?       Блаженство… Я бы вся в этот ручей плюхнулась, но ведь не встану потом сама. Когда ты уже родишься, а, маленький незнакомец? И я смогу впервые за последние месяцы увидеть собственные ноги. Выспаться на животе! Сесть на коня. Поехать в гости… Такие обыденные мелочи, которые не замечаешь, пока их не лишишься. Но я не жалею, нет, ты не думай. Ты мне дороже всех неудобств и жертв мира, лишь бы заглянуть уже в твои ясные глазки. Прижать сердце к сердцу, поцеловать крошечные пальчики. И замереть от счастья, больше которого просто не бывает. Интересно, на кого ты будешь похож? На меня? Или на своего папу? Его старший брат, по рассказам, был копия отца, сам он пошёл больше в мать: то ли вторую императрицу, то ли третью — я уже говорила, что история мне никогда не давалась? Ещё и поэтому его так долго никто не узнавал.       Что, хочешь знать, как он у нас оказался? Я притащила, так что он — моя добыча!       Но следующую часть истории я знаю только со слов твоего папы, потому что кинувшаяся следом охрана его потеряла почти сразу. Словно белый олень и преследующий его император умчались теневыми тропами демонов, не оставив следов.       Оле рассказывал, что гнался за беглецом, искренне поначалу этого не желая. Вот только с каждым шагом внутри него просыпалось одуряющее, ранее незнакомое тёмное чувство — азарт охоты. Фамильный или личный — кто теперь разберёт? Ветки зло хлестали по ногам и корпусу. Конь несколько раз споткнулся, поскользнувшись на старой листве. Но всадник погонял его и погонял, ведь чем дольше скакал — тем больше им завладевал инстинкт догнать! Сопровождающие остались где-то позади, одна Тьма ведает где. Древний заповедный лес будто поглотил обоих: беглеца и преследователя. Анар-Каэль затерялся за сумрачно сомкнувшимися кронами, и в этом первобытном полумраке император словно сам с каждым прыжком коня превращался в хищного зверя, чующего страх жертвы, слышащего её загнанное дыхание, треск кустов и сбивающийся топот копыт. Слышал, что догоняет, что вот-вот, и безрассудно мчал дальше. Пока путь не привёл их в Кровавую Долину к Летучему камню.       Как?! Не представляю. Потому что туда на коне от места устроенной охоты скакать по дорогам дня три-четыре. А напрямик, по бурелому, пути нет совсем, даже для пешего. Может, это и чистая правда — про теневые тропы-то. Зачем олень туда его заманил? Непонятно. Наверное, надеялся оторваться ещё по дороге. Или отвлечь, сбить с толку ошеломляющими видами на финише, всё же скалы до неба, словно все залитые кровью забытого сражения на заре времён — то ещё зрелище, не для слабонервных. А уж знаменитый сейд вообще впервые его видящих с ума сводит: многотонная скала, вытянутая почти правильной каплей и будто парящая в воздухе… Ведь практически невозможно разглядеть под ним три крошечных камня-опоры, только если вплотную лечь на землю и заглянуть снизу. Но это, если рассуждать как человек, а кто знает, что там у зверя было в голове? Я думаю, он просто бежал домой, в безопасность. В Кровавой Долине людям проливать кровь категорически запрещено, чтобы не пробудить затаившееся там древнее зло: все местные это знают, да и звери давно приметили, где их не трогают. Увы, Оле местным не был и остановить его оказалось некому.       Так что, наконец-то выскочивший на открытое место олень почти сразу рухнул с болтом в сердце. Но и удачливому охотнику повезло не больше. Кровь ведь пролилась, и наказание себя ждать не заставило. Едва Ольгерд спрыгнул с хрипящего, дрожащего от усталости, роняющего пену коня и наклонился над бьющейся в агонии тушей, нарушая очередное непреложное правило загонной охоты, — сам стал добычей пары леопардов. Засевших в засаде как раз на этом самом легендарном сейде. Оле в лихорадке погони и ликовании от одержанной победы ничего вокруг не замечал. Но в лесу так нельзя, всегда помни это, моё сердце.       Прыжок первого зверя на спину лишь свалил его с ног. От ожесточённо рвущих тело когтей спасла надетая под толстую кожаную куртку кольчуга, хотя лицо он при падении жестоко стесал о камни. Оле сумел собраться, выхватить охотничий кинжал и, извернувшись, ударить почти вслепую из-за заливающей глаза крови, вспарывая горло напавшей твари. Всё же его, как любого знатного мужчину, учили терпеть боль и сражаться с детства, а уж принцев учили лучшие из лучших. Вот только хищников было два. И второй напал следом.       Прыгнул с высоты, с рыком вбивая всем весом в землю, ломая неловко вывернутую ногу. Повис, зацепившись когтями за одежду, яростно вгрызся в левую руку, которой император попытался инстинктивно отпихнуть оскаленную морду, остервенело замотал головой и… оторвал чуть ниже плеча, перекусив кость. Рукав его облегчённой кольчуги был коротким, чтобы снизить нагрузку на руки при стрельбе с номера.       Дальше любимый не помнил ничего от болевого шока, но нашла я его под тушами двух огромных кошек: у одной оказалось перерезано горло, а вторая сдохла от удара кинжалом в глаз.       Что ты затих? Не бойся, маленький, всё хорошо, твой папа всех победил. И больше страшного в этой почти сказке не будет, не прячься. Вот родишься, и я положу тебя на их мягкие пятнистые шкуры — расти бесстрашным. И всегда сражайся до конца. До победы. И оставайся в живых. Обязательно.       Ладно, это дело будущего. А пока мы с тобой ещё бродим по саду и прошлому. Хотя осталось рассказать не так и много.       Должна честно признать, потом Оле невероятно повезло дважды: что я нашла его почти сразу, кинувшись на крик нечеловеческой боли, срикошетивший о сыто вздохнувшие скалы, и что меня учили егеря. Я знала, что надо делать. Туши весом со взрослого мужчину пришлось стаскивать с раненого лошадью, привязав за шею к седлу. Остаток руки я перетянула запасным ремнём и зафиксировала подходящими палками ногу, соорудив временную шину. Взгромоздить найдёныша на коня тоже получилось, мой Охтар выучен ложиться по приказу, в числе прочего. Так я и привезла его в поместье — беспамятного и изуродованного. Но живого.       Отец вернулся нескоро, только через несколько недель скрупулёзного прочёсывания лесов, когда стало очевидно всем, что император пропал без вести и больше надежды найти его живым нет. Приехал попрощаться, ведь Хранителя лесов и организатора злосчастной охоты обвиняли в случившемся в первую очередь. Не трогали пока из-за родства с императорской семьёй, но арест оставался уже лишь делом времени. Зашёл — и грохнулся в первый в жизни обморок, напоровшись на тяжёлый, насторожённый взгляд немного подлеченного вынужденного постояльца собственного дома: исхудавшего после многодневной жестокой борьбы за жизнь, страшного, хромого, однорукого императора Тайгерии. Которого уже успели объявить мёртвым, назначив коронацию следующего по очереди наследования претендента на вновь трагически опустевший престол.       Знала ли я, что могу потерять отца? Нет, мне никто о случившемся не рассказал, все, что-то знающие, были заняты поисками, а не сплетнями. А я — больным, от которого не отходила днём и ночью.       Знала ли, что моя нечаянная добыча — император? Да, догадалась со временем. Сама. Оле не откровенничал, но… Он звал родных, сгорая в невидимом пламени лихорадки. Звал по именам, отчаянно и безнадёжно, словно ещё мог что-то изменить, исправить, спасти. Но время не повернуть вспять даже ему. И молчала о своих догадках я тоже сама, не понимая, зачем он скрывается, не называет настоящего имени, ничего не требует, никого не желает видеть — не посмев идти против высочайшей воли, даже не высказанной вслух. Он же долго путал явь и бред, не понимая, где оказался, не решаясь довериться чужакам.       В кого я влюбилась? В калеку или в императора? В мужчину, малыш. В лучшего на свете мужчину. Стойкого, смелого, терпеливого. Упрямого. Гордого. Самолюбивого. Умного. С чудесным чувством юмора, бережной тёплой ладонью и манящими губами. Притяжению которых я сопротивляться не могла, да и не хотела.       Кем он меня посчитал? Скорее всего, поначалу, одной из служанок. Когда перевязываешь тяжелобольного, моешь его или держишь голову над тазом — не до шелков как-то, вычурных причёсок и фамильных побрякушек. Да и с манерами у меня… ещё хуже, чем с историей. Ненавижу всё это фиглярство! Я, как выросшая среди честных зверей и простых воинов дикарка, никогда не понимала странную привычку всех высокородных врать, лицемерить, ставить значимость глубины кошелька выше чувств. И не желаю ей следовать. Разве деньги могут заменить страсть, уважение, счастье? Разве на них купишь искреннюю, греющую душу улыбку или родное объятие?       Представители имперской знати, изредка приезжавшие в нашу глушь поохотиться или помозолить о меня глаза, прикидывая заманчивые перспективы ухаживания, пытались мне доказывать, что чувства — чушь! Облака в небе. Что аристократы, высшие лорды империи заключают браки ради более великой цели, чем какая-то там «любовь». Что неизмеримо важнее связи, деньги, статус, древность семьи, что они своей переборчивостью блюдут мифическую чистоту крови и заботятся о процветании рода, в итоге — всей страны. Да что только они не врали! Только вот любой зверь о том же заботится. Поэтому ни один не родит без хотя бы взаимной симпатии, а некоторые создают пары один раз и на всю жизнь, как волки, лебеди, сипухи. Потому что знают простую истину: именно с чувствами потомству передаётся сила родителей и покровительство предков. Если отец нелюбим и ребёнок нежеланен — он родится слабым, и ни лес, ни стая не примут его, того, от кого заранее отказались даже давшие ему жизнь. Далеко за примерами ходить не надо: выходя замуж за Элара, Фиби жениха не любила. Боялась. Рожать не хотела. Это уж потом, после совместно пережитого горя, что-то у них затеплилось…       Но тебе, моё сокровище, об этом беспокоиться не надо. Твой отец для меня единственный мужчина в мире, а ты — солнце, что освещает и согревает мою жизнь. Зато, когда взойдёт в полной силе — озарит весь мир! Но и солнышку надо спать ночью. Пойдём-ка домой, огонёк, поужинаем и будем отдыхать. А я расскажу, как Оле был счастлив, узнав, что мой отец его не предавал. Что он положит жизнь, но обеспечит повелителю надёжную охрану, соберёт сторонников, поможет триумфально вернуться в столицу и занять положенное по праву место. Расскажу, как под утро, накануне расставания, я привела любимого в самое романтичное место, которое знала: развалины храма Матери Тьмы. Хотела попрощаться так, чтобы он меня не смог забыть, что бы ни ждало его дальше. Как он жадно целовал меня там, упрекая, что безвозвратно захватила в плен его сердце, и как я в ответ покрывала поцелуями дорогое лицо, изрезанное ещё свежими полузажившими шрамами, смеясь и плача, признаваясь, что он в ответ коварно украл моё. Но я не против! Наоборот, безумно, беспредельно счастлива. Отдаю навсегда, владей. Как Оле зажмурился от этих слов, словно от нестерпимой боли, и не увидел вспыхнувшего золотом под нашими ногами, на истёртом грязном полу, священного круга рассветного брака, соединяющего жизни и души любящих навечно. И как я почему-то промолчала об этом. Словно… Не знаю.       Расскажу о браслете с мириадами нетающих снежинок, надетом мне на прощанье. Его сняли егеря с отгрызенной руки императора и вернули владельцу вместе с убитыми им зверьми. Шкуры леопардов Оле тоже оставил мне, а вот рога и шкуру белого оленя забрал в доказательство одержанной победы. Расскажу…       — Стаси!       — Да пап, я здесь!       — Ну, где ты ходишь, девочка! Все уже переволновались!       — Я гуляла в саду, ты же сам меня прогнал из дома!       — Но не на весь же день, маленькая моя! И не одна! А если бы что-то случилось?! В твоём положении это опасно, неужели я должен объяснять тебе такие простые вещи?       — Нет, па… А почему ты так улыбаешься? Есть новости, да? Хорошие?! От…       — Что? Что замолчала? Да от него, от него. От Филиппа. Вот смотри.       — Это… что…       — Приглашение на императорскую свадьбу в день осеннего равноденствия, как своим спасителям и дорогим родственникам. Вот, видишь? Ты как раз успеешь оправиться от родов, оставим малыша с кормилицей и поедем. Свет поглядим, себя покажем — сколько можно в глуши сиднем сидеть! Я-то ладно, пень старый, а ты у меня красавица, с роскошным приданым, с титулом. Такую и с ребёнком с руками оторвут, тебе только выбрать надо будет по сердцу. Не куковать же век одной, раз поддавшись страсти, правда? Все мы живые люди, не статуи храмовые.       — Папа…       — Да не смущайся ты так! Я не ругаюсь и против внезапного внука императорских кровей ничего не имею. Вырастим, выучим. Не хуже других будет. Но наш император-то каков, а, детка?! Орёл! Нет, ну какой он умница! Эта женитьба на сестре покойной невесты брата, да будут милостивы боги к ним всем и Бездна облаком, растопчет в прах подлые подозрения в причастности к гибели родных и бедняжки рани! Устранит вероятность войны с Эр-Кааном и сгладит нарастающую напряжённость в самой империи. А силовая поддержка соседей задавит на корню всё ещё бродящие в некоторых недалёких умах бредовые идеи о замене Филиппа на более «достойного». Это на малолетнего Карла, что ли?! Возмутительно. Да и собственные законные наследники императору нужны срочно, чтобы укрепить с таким трудом удержанную власть. Сыновья ведь залог её мирной преемственности в дальнейшем, гаранты стабильности и будущего процветания страны. Всех зайцев перестрелял одним выстрелом, лихой охотничек! Ха-ха-ха! Ох, Стаси!.. Что?!       — Папа… Я… Ой-й…       Боль. Боль-боль-боль… И вязкая, горячечная темнота. Поначалу боль накатывала волнами, вокруг суетились служанки, травница, лекарь из столицы ругался на бабкины методы и грозился уехать, раз его профессионализм не ценят. Потом их стало плохо слышно. Осталась только боль. Я старалась. Дышала, тужилась, пыталась не кричать. Потом кричала. Выла. Корчилась. Потом сил не осталось. Совсем. Новая ночь накрыла землю прохладным покрывалом, отгремевшая гроза дышит в окно свежестью, но ей не перебить тяжёлый медный запах крови. Ненавижу его с тех пор, как выхаживала Оле…       Боль снова и снова сводит судорогой непослушное измученное тело, но я только слабо вздрагиваю. Мой сын. Он никак не может родиться. Ему тесно, душно, страшно — я чувствую. Но мне нечем больше ему помочь. Хотя я на всё согласна, лишь бы он родился. Слышишь, Мать Тьма? На всё!       — Какое смелое заявление, девочка! Ты уверена? А если цена окажется непосильно высокой?       Что? Ч-что?! Я распахиваю глаза и не верю им, затаивая дыхание. Серебристый контур звёздного света вкрадчиво вычерчивает в ночи силуэт. Он течёт, меняется, и никак не удаётся рассмотреть, какая она? Богиня. Богиня-мать. Та, Которая Приходит Без Дорог. Дарующая Жизнь. И отнимающая её.       — Многоликая! Спаси! Спаси сына, ты же можешь! — я срываюсь и кричу, вкладывая в мольбу всю боль, весь пережитый ужас, всю мою любовь к погибающему внутри меня малышу.       — Сына могу. Или тебя. Кто-то должен будет уйти с мной в уплату за нашу встречу. Так что выберешь? Кого оставишь жить? — она словно заглядывает мне в душу тёмным провалом лица, и спина леденеет от осознания, с кем я сейчас говорю. Но паниковать некогда. Отрезаю без тени сомнений:       — Сына!       — Уверена? — насмешливый и глубокий, как озёрный омут, её голос льётся нестерпимо горьким каштановым мёдом. — А ты ничего не забыла?       — Что? Что я забыла? — дрожу от ужаса, потому что догадываюсь — я не хочу это слышать. Но придётся.       — О своём муже.       Я теряюсь:       — Оле? А… причём тут он?       — А если подумать? — хрустальный смех дрожит лунной дорожкой на холодной воде, рассыпается мириадами светлячков по густому мраку ночного леса. Медленно гаснет в лучах рассвета… Рассвет! Рассветный брак! Не-еет!!!       — Да. Именно. — Божественный голос тёмным лезвием решительно вонзается в мою грудь, чтобы вскрыть её, хладнокровно обнажая сердце: — Вы заключили рассветный брак, а значит, если умрёт один — умрёт и другой. Вы вместе навсегда. Так чью жизнь ты всё-таки выбираешь? Сына? Или мужа?       Сердце рвётся пополам от ужаса. Нет! Я не могу выбирать из такого! Я… не могу.       — Можешь не выбирать, — милостиво соглашается богиня, читая мои мысли как раскрытую книгу, но от этого небрежного согласия только страшнее, — это тоже выбор. Но в этом случае, скорее всего, умрёте вы все. Сын не родится, убив тебя, и император уйдёт следом. Этого хочешь?       — Нет!       — Тогда решай. И не затягивай, времени у тебя совсем мало.       Я думаю. Паникую, давлю панику и думаю. Мысли лихорадочно мечутся, кипят, но…       — Я хочу сохранить обоих.       — И как же? — любопытство. Любопытство — это хорошо. Очень хорошо. Это шанс. Но надо выяснить точно все правила и ставки в этой игре, прежде чем делать ход.       — Если я умру, Оле тоже умрёт?       — Да.       — А если не умру — он не сможет заключить брак с той, другой. Брак, который должен спасти страну от войны. Так?       — Верно. — Словно заскучав от повторения прописных истин, Тьма начинает бродить по комнате огромной лунной кошкой, рассеянно изучая моё обиталище. — Это обычным браком можно сочетаться несколько раз в жизни, но не рассветным. Союз истинно любящих сердец нерасторжим. Принимая эту клятву, Вечный Странник сливает воедино две души, две дороги жизни в одну. С этой секунды супруги — одно целое, один продолжает другого и не существует по отдельности, только вместе, вдвоём. Навсегда. Никаких измен, никакого развода, даже смерть рассветных супругов разлучить больше не в силах.       Лихорадочно комкая в кулаках простыни, пытаюсь вступиться за него:       — Но Оле ведь не знает о нашем браке. Потому что я промолчала в тот миг, растерявшись от неожиданности. Испугалась случившегося… Да какая, к демонам, из меня императрица! И он честно придёт в Храм Божественных Супругов, чтобы жениться на южанке, так как каждый настоящий правитель должен делать всё, чтобы предотвратить войну, а не чтобы её развязать. А там… — я беспомощно замолкаю, не в силах продолжать. Зато Тьме трусость неведома.       — …Там едва надетые брачные браслеты осыплются пеплом с рук уже женатого жениха и обманутой невесты, — безразлично констатирует богиня. — Незнание не освобождает от ответственности.       Я ведь так и подумала, когда даже не подозревающий о моём случайном замужестве отец протянул изукрашенную карточку-приглашение, попутно погребая меня под лавиной нервной болтовни. Мудрый папа всё прекрасно видел и всё понимал, но помочь брошенной, как он считал, влюблённой и беременной дочери мог только безусловными любовью и поддержкой. Кто такой маркграф против императора и государственной необходимости? Нет, если бы не угроза войны, не остававшаяся вероятность дворцового переворота и не моё трусливое умолчание, он бы всех на уши поднял. Настоял на официальном торжественном бракосочетании, признании законности нашего с Оле ребёнка, но… Я молчала, боясь признаться в случившемся божественном чуде самой себе, не то что кому-то. Домолчалась, пока всё не потеряла.       В результате у меня от ужаса при виде этого помпезного клочка бумаги отошли воды. Прямо там, на дорожке у дома. Но тот ужас я уже перебоялась за прошедшие сутки родов, пережила, лихорадочно ища выход из тупика и не находя. Только про совместную смерть связанных совсем позабыла, слишком сказочной для людей стала вероятность заключения рассветного брака, благословляемого лично богами Эльтарны. Подробности древнего обряда безнадёжно затерялись в веках и небылицах. Зато остальные, немифические последствия своего брака с главой нашей империи представляла себе отлично, не зря я дочь маркграфа, хотя политика и история всё равно не моё. Смысл теперь по-детски прятать голову под подушку? Я глубоко вдыхаю, выдыхаю, наскребаю по закоулкам смелости и развиваю мысль дальше.       — Такого оскорбления, как срыв брачной церемонии у всех на глазах, Эр-Каан уж точно нам не простит. И в неосведомлённость императора о собственном браке ни за что не поверит. Особенно после гибели у нас первой невесты из их правящей семьи. Они пошлют убийц, чтобы смыть пережитый позор кровью императора, его тайной жены, его ближайших родственников, всех дорогих ему людей — они же сумасшедшие со своими чудовищными традициями! И кто-то из них однажды непременно достигнет цели, ведь, чтобы защитить, надо пресечь каждую попытку без исключения. А чтобы убить — достичь успеха всего раз. — Я дрожу так, что стучат зубы, но упрямо продолжаю говорить: — А если…       — Ну-ну, я слушаю, — подбадривает, чарует хищная Бездна, начало и конец всего. И я решаюсь. Ведь, если кто и сможет меня понять и сделать задуманное, то только она — Разрушительница Оков.       — А если мне умереть и не умирать?       — Это как? — смеётся вечность, ставя на место взятую было с полки книгу. Да, если вечность умеет смеяться, то именно вот так вот. Беспечно.       — Я хочу умереть и не умирать, уйти и не уходить, забыть и не забывать.       — Постичь и не постигать?! — неподдельно изумляется живое звёздное небо, взрываясь полотнищем лилово-изумрудного северного сияния с острыми золотыми росчерками, раскрывающегося крыльями за спиной резко обернувшейся ко мне высокой статной женщины [*].       — Что? — теряюсь я, уже даже не понимая, где мы вообще. И как всё это возможно.       — Не важно, — отмахивается она, чуть приглушая грандиозную феерию, отбирающую дыхание своей невероятностью и величественностью. — Дальше.       И я отвожу глаза, пытаясь собраться с мыслями.       — Скажи, Величайшая, демоны — они существуют?       — Конечно.       — А они — бывшие души, да?       — Нет. — Качает головой Ночь, медленно сменяя сияющие, трепещущие волны многоцветного газа на глубокие, строгие складки чёрного бархата. — То, что вы, люди, назвали «демонами» — это тела умерших, на время одолженные моими тенями. А вот тени — да, это бывшие души, хотя и не совсем.       — Но это значит, что души действительно существуют! Что это не выдумка! — упорствую я.       — Безусловно. А что?       — То есть, человек — это, в первую очередь, личность. Память. Суть. Душа, а не тело, которое может «одолжить» тень, на которое надевается брачный браслет — потому их в этом особом обряде и не бывает. И рассветный брак связал нас с Ольгердом именно душами. Тела как бы вторичны. И если… — я нервно сглатываю, — Если умрёт только моё тело, а живая душа останется с ним рядом — то что тогда будет с Оле? Ведь он выживет? Это как-то возможно сделать? А его тело в то же время освободится от обязательств передо мной. И брак… обычный… он сможет… как-то…       — М-мм, пожалуй, — Тьма заинтересованно присаживается на край кровати, внимательно вглядываясь в меня сияющими звёздами глаз. — При условии, что ты не только всегда будешь незримо с ним рядом, но и не перестанешь всем сердцем любить, всю его жизнь, прожитую с другой.       — Не перестану. — Радостно выдыхаю, уж в этом-то я уверена.       — Ты умрёшь и не умрёшь, уйдёшь и не уйдёшь. Осталось понять, как забыть и не забывать, но это решаемо и в любом случае правильно, зачем бессмысленно страдать?       — А бывает осмысленно?       — Сколько угодно, — доверительно кивает Тьма, — очень полезная вещь, но мы сейчас не об этом говорим.       — Простите.       — Хорошо, мне понятно, о чём ты просишь, — богиня задумчиво обхватывает изящными пальцами точёный подбородок, что-то про себя прикидывая. И ненадолго замолкает. Чтобы затем жёстко припечатать: — Но за такую услугу тебе придётся заплатить гораздо дороже, чем за одну спасённую жизнь.       — Что вы хотите? — боль неустанно рвёт оставшееся где-то там, далеко, тело, но я досадливо отодвигаю и её, как панику. Как стоящие в горле комом слёзы. Потом, всё потом.       — Службу! — требовательно и как-то чуть обиженно велит Коронованная Львица. — Мой муж завёл армию добровольных помощников, и это оказалось очень полезно. И увлекательно. А мои тени всеми гонимы и ненавидимы. Хочу себе забаву не хуже!       — Я согласна, — не представляю, во что именно пожелает превратить меня Триединая с учётом предстоящих мне смерти и незримости, но торговаться глупо. Не на рынке. Сейчас надо спасти мою семью. И я спасу, чего бы мне это ни стоило.       — Смотри, — довольно кивнув, сияющий силуэт снова течёт, плавится, сплетается прихотливым узором, пока на вытянутой руке (лапе?) не взмахивает крыльями призрак бабочки. — Душа выглядит примерно вот так, если смотреть человеческими глазами.       — Как бабочка?       — Как бабочка.       — А многоликие шепчущие тени…       — Я же сказала, это не совсем души.       — Да, простите.       — Хватит перебивать и тратить моё время на пустые извинения! — вдруг раздражается Божественная Убийца.       Очень хочу снова сказать «простите» — и спешно зажимаю рот руками. А Лунная Охотница удовлетворённо кивает и продолжает объяснять.       — Ты сейчас придёшь в себя и прикажешь лекарю, что заламывает руки возле кровати, чтобы резал живот и доставал ребёнка, пока он не задохнулся. Ты переходила, и мальчик вырос слишком большим, чтобы ты смогла разродиться сама.       Я молча киваю, хотя меня мутит от мысли, что придётся самой потребовать, чтобы меня разрезали. Заживо. Но Мать Всего Сущего всё замечает.       — Не бойся, он даст тебе настойку, ты ничего не почувствуешь.       — Спасибо, — благодарно выдавливаю я, медленно опуская руки. — А потом?..       — А потом я дарую жизнь твоему сыну и сохраню мужу, временно и частично заблокировав вашу брачную связь с императором, дар моего супруга, — цени, это трудно даже для меня! Взамен заберу твою душу себе в вечное служение, позволив выпотрошенному телу умереть.       — Но как же тогда Оле? — вскидываюсь встревоженно, всеми силами давя мысли о своих неаппетитных перспективах: снявши голову, по волосам не плачут. — Если я вечно буду служить тебе, Неназываемая, а он ко мне навсегда привязан рассветным браком, то что тогда будет дальше с ним?!       — Ладно, не вечно, — чуть морщится Лучница от досадного промаха и уступает. — Пока жив ваш сын. Но тогда вы послужите мне оба, и после будете все свободны. Согласна, Анастасия? Это моё последнее предложение.       Я замираю. Пока жив сын? То есть… Чем дольше он проживёт, тем богине выгоднее, и значит, она позаботится, чтобы жизнь эта была длинной. Очень длинной. А Ольгерд… Любимый меня простит за самоуправство, я уверена, к тому же, если подумать, служба лично богине — это невиданная честь даже для императора. И я киваю снова:       — Согласна.       — Уверена?       — Да.       — Тогда твоим первым заданием будет…       — Миледи! Леди Анастасия!       С чудовищным усилием разлепляю глаза, но я должна. Надо мной качается бледное, покрытое каплями пота лицо столичного эскулапа. Как же его зовут? Память ускользает, отказывает. Наплевать.       — Режьте… — хриплю сорванным от криков голосом.       — Что? Миледи!..       — Режьте! — взвизгиваю. Мне что, его уговаривать меня убить? — Режьте живот и доставайте сына. Он должен жить.       И мужчина отступает. Шок и безнадёжность на его лице сменяются мрачной решимостью, ведь он и сам понимает прекрасно — спорить тут не о чем. И некогда. Где-то за гранью видимости лекарь деловито звенит склянками, затем прижимает к потрескавшимся губам холодный край стакана:       — Пейте. Это заберёт боль.       Всё, как обещала Изначальная. Я послушно пью. Боль действительно уходит. И скоро мне на грудь ложится тёплая, жадно ёрзающая в поисках еды тяжесть, а уши рвёт громкий требовательный крик. Сын. Мой сын. Будущий император Тайгерии.       — Искандер…       — Что? Что вы сказали? — безымянный врач снова склоняется ко мне в неумолимо подступающей темноте.       — Искандер. Его зовут Искандер. Победитель, — шепчу из последних сил. — Мою руку с браслетом положите на его левую. Скорее. И держите, что бы ни случилось, во имя Тьмы.       — Искандер. Я передам милорду вашу последнюю волю, — обещает он, сочувственно заглядывая в глаза, и осторожно кладёт мою безвольную руку запястьем на крошечную ручку младенца. Я вижу краем глаза. И больше не борюсь. Я сама выбрала умереть и не умирать. Да свершится по воле моей.       Психé — с одного давно мёртвого языка «душа», «дыхание» и… «бабочка»[**]. Неужели они что-то знали? Наши предки. А мы забыли, как многое и многое. Не только я терпеть не могла историю. Похоже, очень зря. Да что теперь жалеть.       Когда взмываю из остывающего тела обещанной летуньей-недотрогой, не сводя глаз с удивительного браслета, деловито переползающего под остановившимся взглядом врача с мёртвой руки на предплечье новорождённого наследника трона, я чуть теряюсь от совершенно изменившейся картины мира. Диана была абсолютно честна со мной, объясняя, что душа на бабочку похожа, только если суметь увидеть её человеческими глазами. А на самом деле — ничего общего. Как и браслет — Ключ от Врат Бездны — лишь изображает недорогую безделушку. Как рассветный брак даже не напоминает ничем обычное сожительство двух людей, после заключения союза остающихся, по сути, друг другу чужими. Людей, то и дело нарушающих данные у алтаря клятвы и считающих неизбежную божественную кару просто невезением, несчастливой судьбой.       Мы с Ольгердом действительно соединили души, и это видно каждому, кто умеет видеть суть. Браслеты нам не нужны для подтверждения нашего единства, они вообще бессмысленны. Как и традиционные брачные клятвы. Ими можно, как тюремными кандалами, приковать друг к другу разумы и тела. Добровольно или насильно. Но не сердца. Чувства никому не подвластны. Душа насилия не терпит и не приемлет. Настоящая любовь — это добровольный дар, а не узаконенное рабство. Любовь сильнее смерти, и в каком бы теле и мире мы с ним потом ни возродились — нас не разделит ничто, если сумеем её сохранить. А если нет — каждый дальше пойдёт своей дорогой в поисках счастья с кем-то иным. Не принуждая, не мучая. И не страдая сам.       Так вот почему главным условием сделки было — любить его, несмотря ни на что.       Как просто.       И как сложно.       Но я смогу. Ведь теперь я вижу душу моего императора, которая ещё прекраснее, чем я могла себе представить, и пылаю в ответ. Я лечу его чувствами ко мне: мои крылья — это наша любовь. Одно — его, второе — моя. Взаимная любовь становится моей сутью. Именно она даёт силы жить, умерев.       Конечно, Небесная Медведица не могла мне всего этого объяснить, не стала и время зря тратить. Его итак еле хватило.       Я теперь столько всего понимаю, вижу, знаю, могу!       В том, что тени — не совсем души, в отличие от меня, Хранительница Границы тоже была правдива. Но что они такое, я никому объяснять не возьмусь. Зато уверенно повелеваю жуткими тварями, покорно делящимися на две стаи, что отныне станут неусыпно охранять моих любимых мужчин денно и нощно. Я — императрица Тайгерии в своём праве и силе. И никакие пронырливые чужестранки ничего моего не получат. Никогда.       Горе разом постаревшего отца меня не тронуло, даже скупые мужские слёзы, падавшие на мой, на скорую руку сооружённый, скромный саркофаг в родовой усыпальнице под тихие беспомощные всхлипы: «Детка, как же так?! Стаси, девочка моя, как же…»       Зато я внимательно наблюдала за обрядом имянаречения и одарила малыша Искандера Ориона Рамахана, графа Ловэн и Тонсан, всем здоровьем, удачей и проницательностью, какими могла. Они незримо для людей осыпались сияющими искрами с мерно взмахивающих крыльев на моё негодующее солнце и сразу впитались в фамильно-смуглую кожу, бережно и неумолимо разжигая невидимое людям сияние его внутреннего Источника. Чтобы сыну хватило сил на всё, ему предстоящее.       Про забытую магию я теперь многое знаю тоже. И про Бездну.       Так что мне не составило труда уронить под ноги отцу старый, давно и прочно потерянный дневник той самой прабабки императорских кровей, раскрыв его на нужной странице. После чего в свежеотстроенной столице Его Императорское Величество Филипп Седьмой Охотник торжественно объявил о рождении наследного принца и национальный траур по его безвременно скончавшейся матери. Ведь браслет из застывшей в вечности метели может принадлежать только лично императору или его старшему сыну-наследнику, на моей руке он удержался лишь потому, что я была беременна одним от второго. А прóклятые шепчущие тени служат исключительно сильнейшим мужчинам семьи Тайгет испокон веков. Оспорить происхождение и права ребёнка с такими доказательствами не посмел никто. Включая его венценосного отца.       Отдельным щедрым подарком Величайшей исполнилась моя тайная, заветная мечта: пусть не своими глазами, которых у меня больше не было, пусть из темноты, ставшей отныне моим миром, сквозь незримую грань, навечно отделившую меня от живых — но я всё же увидела чувства, согревшие грустные тёмные глаза Оле, когда он впервые растерянно взял крошку-сына из рук своего спасителя и внезапного тестя. Когда надёжно и бережно прижал хмурого малыша к груди оставшейся рукой. Он не обвинил его в моей смерти даже на миг, хотя ему было нестерпимо больно от осознания потери. Просто принял всем сердцем мой бесценный прощальный дар.       И я не удивилась, что ни один из них, при обсуждении возможных доказательств законности происхождения новоявленного кронпринца, не подумал предложить объявить о заключении божественного рассветного брака между мной и Ольгердом. Брака, не требующего ни свидетелей, ни записей в храмовых книгах, ни даже брачных браслетов. Ведь одновременно с моей смертью, ничего о ней ещё не зная, Оле заболел, да, но не умер. А так не бывает — это в дневнике тоже было. И в итоге император списал всё на осеннее обострение старых травм. Но признать мальчика бастардом ни дед, ни отец не пожелали, понимая последствия, поэтому обнародовали всех устраивающую и абсолютно непроверяемую романтичную версию о тайном браке влюбившихся без памяти спасительницы и умирающего. Что, в общих чертах, даже совпало с правдой.       По истечении же траура, как и планировалось, император всё-таки женился на южанке. Которую так и не смог ни полюбить, ни даже пожелать как мужчина — в этом изменить суть рассветного брака Триединая оказалась бессильна — чего отвергнутая женщина, конечно, мужу не простила. А самозабвенно увлёкшись местью по традициям своей кровожадной родины, заслужить хотя бы его уважение уже не сумела.       Увы, все её интриги и заговоры разбились, как море о скалы, о «Братство белого оленя» — тот самый круг ближников с роковой первой охоты. Что вынужденно сплотились в долгих отчаянных поисках своего монарха, показав, кто чего стоит на самом деле, а не в пьяной похвальбе. Резко повзрослели от осознания размеров сделанной глупости и лёгшей на плечи ответственности за судьбу целой страны. А после склонились перед волей, силой и удачей вернувшегося императора. Оставшись верными ему до самого конца.       Ну и я больше не умела уставать, направляя, оберегая, храня. Пока мой любимый, отдав жизнь и все силы стране, не лёг в усыпальницу рядом с моим перенесённым по его приказу прахом. Ступая на одну дорогу со мной. Вплавляясь в мою истосковавшуюся душу своей, измученной одиночеством. И ненадолго замирая в горьком выстраданном счастье, чтобы вспыхнуть, дальше взлетая вместе.       Поразив меня до глубины души, на крышке нашего саркофага стараниями лучших мастеров вместо велеречивых позолоченных надписей и монументальных скульптур запылал скупым резным контуром костёр с двумя беззаботно танцующими в его языках бабочками. Оле признался, что видел меня во сне такой и заранее оставил распоряжения. А я, не находя слов, чтобы выразить свои чувства, всё ласкалась к нему, не обращая внимания на мерещившийся беззаботный грудной смех — Тьма изволила развлекаться чужими кипящими страстями.       Много всего было. Много. Не сбылось лишь одно — задуманное однажды в звенящем зное летнего сада письмо так и осталось ненаписанным. Поэтому всей правды о моей жизни, любви и смерти никто так и не узнал.