В мире напротив

Есть где-то на Альтернии такие реки, стремнина которых открыта для любопытных глаз, но вот исток и низовье - спрятаны в подземных глубинах. Жизнь Ее Высокомерного Снисхождения вполне можно сравнить с одной из таких рек: все, что о ней известно, касается ее сегодняшнего возраста, примерно от двенадцати до пятнадцати оборотов; юность же ее, равно как и зрелость, остаются в неведении. Ее влияние. Ее воля. Через открытое окно можно было увидеть, насколько бледны звезды на узкой полосе небосвода, насколько легок и нежен с листвой деревьев предутренний ветер. И Бетти Крокер, почесывая подбородок, стояла у окна и молча глядела на небольшой купеческий караван, только что пересекший границу ее славного города. Должно быть, отменный слух Императрицы не был утомлен хриплыми стонами измученных зноем и жаждой караванщиков, а иначе бы она не позволила себе тратить время впустую, стоя здесь, у окна. Приближался восход, поспешить бы торговцам, если желание добраться до столичного рынка, прежде чем закроются городские ворота, все еще в их приоритетах. — Они все же явились, дорогая, посмотри. Что они могут предложить нам, эти торговцы, ты не знаешь? — надменно произнесла себе под нос Снисхождение, продолжая следить за прибывшими. — Поживем — увидим. Караван достиг городской стены как раз в тот час, когда блюстители порядка уже запирали ворота. — Погодите, прошу вас, да стойте же вы, наконец! — надрывался вожатый, подбрасывая в руках мешочек с золотом. Но с противным лязгом упали засовы, часовые встали на посту, как раз около пушек, и сомкнулись величественные ворота. Бархатный ветер все продолжал играть ветвями деревьев, город, окутанный зноем, слушал тишину, погружаясь в долгожданное тепло и свежесть утра; было полнолуние, сестры-луны, похожие на циферблат небольших часов, слабо светящихся в темноте чердака, давно уже наметились в небе. Ее Высокомерное Снисхождение никогда особо не приглядывалась к этим часам — к этим стражам, держащим ответ за временный спад бурливой жизни беспощадного солнца. Но как только забрезжит рассвет, потускнеют звезды и выступят из темноты неясные, размытые очертания пустующих улиц, Бетти Крокер поймет тоску и ощутит полное отчаяние прибывших торговцев. Утомленная бытовыми мелочами, Императрица едва не уснула прямо около открытого окна. Через минуту она уже твердо стояла на ногах, встревоженная странным видением: вожатый каравана, криво ухмыляясь, без остановки тараторил ей что-то про доктора Скретча на своем забавном наречии, а потом грубо тащил ее куда-то на площадь, где фыркала и била копытом о землю огромная белая лошадь, сверкая красными глазами. Это видение поселило в женщине нестерпимое жжение в груди, будто бы конь вожатого вздумал забраться ей в душу, применяя силу своего багряного взора. Так впервые Ее Высокомерное Снисхождение постигла всю мощь голоса совести. Чтобы избавиться от оцепенения, она пыталась выпрямиться и направилась к своей верной помощнице, все это время сидевшей у себя в покоях, ожидая момента, когда Госпожа подзовет ее к себе. Не желая больше терять время, Императрица с дрожью в голосе крикнула: — Аранея! Снаружи послышался ожидаемый стук каблуков по дереву, вслед за которым последовал непотребный, но старательно подавленный кашлем возглас. Эти каблуки — они определенно принадлежат леди, потому что Бетти Крокер знает, насколько глухо и громоздко стучат каблуки сапог джентльмена. Двигалась эта особа легко и даже вполне уверенно, и пусть ее каблуки не так остры и тонки, какие бывают у истинной леди, Снисхождение пожмет плечами и привыкнет. Просто привыкнет. — Я Вас слушаю, Императрица, — в двери тронной залы вошла невысокая девушка девяти оборотов. Она была необычайно привлекательна и мила, но в то же время веяло от нее чем-то ненастоящим, холодным. За синими губами торчали два аккуратных и очень симпатичных клыка, а большие, не лишенные пушистых ресниц глаза внимательно глядели из-под тяжелых век. Настоящая паучья колдунья — одна из тех, что заманивает к себе маленьких личинок с целью утолить жажду их кровью. — Разберись с недоразумением, — продолжила Снисхождение, кивнув головой в сторону открытого окна. — Гостям негоже стоять так у городских ворот до восхода солнца. Пригласи их сюда. Скажи, я желаю их повидать. И, как истинная и преданная помощница, девушка по имени Аранея ничего не переспросила, не уточнила, а быстро исчезла за тяжелыми деревянными дверями.

* * *

Джасперс — этот черный вездесущий Кот, к тому же, невероятный счастливчик, раз уж он успел вовремя соскочить с кресла, потому что один доктор навел на сиденье пистолет. Он переживал секунды неправильного напряжения. Во-первых, Док никогда не выходил из себя настолько и никогда не имел ничего против обыкновенного пребывания кота в кресле; во-вторых, к увяданию всех его мыслей по поводу адекватного поведения со стороны Скретча, тот все-таки малость тронулся умом. — Как долго ты собираешься психовать? — сурово спросил Джасперс, неодобрительно поглядывая на пистолет. — Выбор все же придется сделать, каким бы тяжелым он ни был. Скретч вытаращил глаза и, дрожа всем телом, словно в лихорадке, разжал пальцы. Оружие, выпавшее из его мокрых от пота рук, сделало в воздухе кувырок и глухо ударилось о каменный пол. Несколько вариаций назад, будучи юношей, доктор слышал точно такой же глухой стук, и еще почему-то кровь бешено стучала в висках: как сейчас. — Док. Вы все это время досконально изучали каждого из двенадцати, соизмеряли их силы с историей, взвешивали все «за» и «против». Неужто этого мало? Как доктор, так тщательно выполняющий свои обязанности и так долго идущий к своей цели, не может сделать выбор, пусть и далеко не самый простой? — немеющим языком говорил Джасперс. — Вы сможете, доктор. Вам всего лишь надо сказать два слова.

Ты жестокий, Джасперс. Ты жестокая… бессовестная тварь!

Гул в голове — плотная масса серых клеточек, столпившихся в висках. Скретча трясло, его горло что-то нестерпимо сдавило. Лица двенадцати ни в чем не повинных детей — тех, что все еще неподвижно лежали на хорошо освещенном столе… лицо же Джасперса? — по нему невозможно было так просто определить, о чем Кот думал, что испытывал. Пистолет, даже этот кусок железа, и тот светился, источал мрачное торжество. Сердце дико стучало, едва ли не выпрыгивало из грудной клетки, и пол будто прогибался под тяжестью огромного стола. — Кто не в силах помочь тебе, Док? Джасперс слушает тебя. Доктор Скретч со слегка открытым ртом посмотрел прямо в глаза Черного Кота: — Гамзи Макара! — послышалось в растаявшей вдруг тишине.