В мире напротив

Всю неделю караванщик слышал за собой чьи-то тихие, крадущиеся шаги. Они молчали. Аранея, размеренно постукивая каблуками, проводила его до дворцового сада, оттуда — до зала приемов. Теперь им осталось лишь постучаться в двери. Караванщик вздохнул и прикрыл глаза, выжидая подходящего момента; Аранея не спешила подражать ему: слегка нахмурившись, она стояла в двух шагах от гостя, так прямо, уверенно, вспоминая о чем-то. Мысли ее снова вернулись к унылой беседе новоприбывших торговцев, которые всего пару минут назад жаловались ей на скудость своего заработка и все горести ремесла. Под эти тоскливые воспоминания она и дала волю ногам, без стука распахнув двери и молча войдя в зал. У нее дежавю, ей-богу: едва переступив порог, она увидела перед собой лица все тех же торговцев, беседа которых была направлена в то же русло: о скудости заработка, о придирчивости и скупости Власти. Забрезжил рассвет, потускнели звезды, и караванщик, стоя за дверями, забеспокоился. Уголок его подсознания озарился зыбким багряным светом, растворяющим помыслы об удаче. Зато на их месте явственно обозначились рожи Императрицы и ее помощницы, продвинувшиеся к нему вплотную, чтобы лучше видеть все его страхи и будущие поражения. Особенно удручало видение, в котором во весь рост предстала Ее Высокомерное Снисхождение, надоедливо сопевшая над самым его ухом в своем неудержимом стремлении заставить его задыхаться. Караванщик стер со лба выступившие капельки пота. «Буду честен с Госпожой, — размышлял он, — расскажу все, что мне известно, ничего не забуду, а потом буду ждать следующего приказа». Бетти Крокер залезла ему почти что на самые плечи и отвратительно защекотала висок своим ледяным дыханием. Нетерпеливо отмахнувшись, караванщик, сам того не замечая, царапнул когтем по щеке назойливой женщины, после чего послышалось сопливое хныканье — и дыхание отдалилось. Через минуту до ушей караванщика донеслись шорохи какой-то возни. Какими же глазами, услышав это, он смотрел на застывшие двери — смотрел так, как на себя. На себя — который снова проявил свои позорные склонности к обсуждению анатомии коней, да еще и перед этой юной леди, весьма терпеливо всю дорогу выслушивающей его глупые речи. Он ужаснулся. Самому себе он представился таким пошлым и отвратительным, что не мог больше выдерживать безмолвия тяжелых дверей, и, тихо застонав, краем глаза заглянул в тронную залу. Грустен и задумчив был взгляд Императрицы. В ее руках удобно лежал мешочек, наполненный мелкими монетами — медью и серебром, на две с лишним подачи караванщику и его спутникам совокупно. Иные подумают, это плод ее чрезмерной бережливости или же — непотребной жадности. Но нет, предстоящих удач и побед. Движимый страхом и желанием побыстрее отсюда исчезнуть, караванщик преодолел свою робость и полностью вышел на свет. Чем ближе он подходил к своей Госпоже, тем труднее ему было передвигать ноги. Она узнала его, она ждала его — он видел это по сосредоточенности ее взгляда. Она выпрямилась, ожидая от него, как и всегда, привычной дифирамбы или хороших новостей. — Привет тебе, Хорусс Заххак, потомок несравненного стрелка! — звонким голосом говорила Бетти Крокер. — Ты принес благую весть? Она доверяла ему. Еще в детстве он проявлял большие способности в торговле и умении выуживать нужную информацию из уст братьев по ремеслу. Торговля шла у него бойко: ни разу в жизни она не имела случая пожалеть о своем доверии. — Госпожа, — хрипло сказал караванщик, протягивая ей что-то и нелепо сгибаясь в глубоком поклоне, — Маркиза Спиннерет Майндфэнг просила вам передать, — он с трудом перевел дух, — вот это письмо. Снисхождение нетерпеливо и даже несколько боязливо коснулась рукой письма и принялась гладить его, разглядывать, словно в этой бумажке был заключен еще больший таинственный смысл, в который надлежало проникнуть. Губы женщины двигались по мере того, как глаза ее скользили по странице Она что-то говорила, но сухой кашель Заххака заглушал ее слова. — Она скоро будет здесь, — оторвалась от чтения Бетти Крокер. — Такая она, эта паучья сучка! Откровенно говоря, эта самая паучья сучка занимала не последнее место среди фаворитов Ее Высокомерного Снисхождения и находилась в милости у Короны. А в письме она рассказывала Госпоже о своих планах поимки доктора Скретча. Планы эти были весьма хитроумны, достойные тролля, действующего решительно, но при этом с отсутствием всякой совести — Госпожа осталась довольна. — Есть еще кое-что, — понизив голос, прошептал Хорусс. Казалось, он готов был отпрянуть назад, но вместо этого пристально посмотрел на Императрицу, и его темно-синие глаза в ужасе расширились, как будто она сказала ему что-то необыкновенно обидное. Но он знал, что ее губы произнесли лишь короткое «Ну же, что это?» Потом, видя, как Госпожа смотрит на на него в упор, он заговорил: — Это все доктор Скретч. Госпожа, против вас назревает восстание. Кажется, он готовит некую армию, состоящую из двенадцати троллей-экспериментов, с целью… — на какое-то время караванщик замялся, — с-свергнуть вас. Доктор называет их «Зодиаками», он… — Достаточно! — выкрикнула Императрица и подняла руку в знак того, что не желает слышать подобного. — У-убирайся! Хоруссу Заххаку оставалось лишь в очередной раз прогнуть спину в поклоне и покинуть покои. Следом вышли трутни, влача, подобно огромным черепахам, свои горбы. — Как же так? — бормотала Бетти Крокер как будто в бреду. На нее страшно было взглянуть: краска и бледность поминутно сменяли друг друга на ее лице; взгляд вдруг почернел, потух, плечи безвольно повисли. Слишком быстро она осознала услышанное. Слишком резко вскочила — нервы не выдержали, подвели ее, — так она и застыла с открытым ртом, вся сгорбленная, несчастная, изрядно побитая жизнью. Она проклинала в душе и караванщика, и этого мерзавца Скретча, и саму себя за то, что переусердствовала в своей предусмотрительности. Откуда силы взялись в этой хрупкой, на первый взгляд, фигуре подняться со своего трона без посторонней помощи и опоры?

Кондесс постарела. Она хотела постареть.

Ну как она теперь выпутается из этого дерьма? Разочарование дергало ее за рукав, вынуждая поторопить ход мыслей. Но кладовая мыслей была пуста, и вера Ее Высокомерного Снисхождения медленно тонула в горячей пыли. Женщина горела. Горела оттого, что никто не осмеливался побеспокоить ее. Лишь одна Аранея, не шелохнувшись в своей прямой осанке, напоминала скорее неподвижную статую, нежели живое существо. Сообщение Хорусса Заххака встревожило и ее. — Как же так, Аранея? — шептала Императрица покрывшимися вдруг солью губами. — Как мы дожили до такого? — вдруг она остановилась. — Кажется, я знаю, что надо делать! — в одно мгновение она все рассчитала и взвесила. — Его надо раздавить, ты понимаешь? Скретча. Раздавить Скретча и его будущих последователей. Всех! До единого! Она повернулась лицом к помощнице, чтобы та видела, насколько яростен блеск в ее глазах. Аранея невозмутимо спокойно высказала такую мысль, что, по мере вложенной в нее уверенности, могла бы потеснить саму Уверенность: — Понимаю. Призовите на помощь своих «Зодиаков». Тех, кого возглавит Гранд Хайблад. Даже Неклейменный — и тот может пригодиться. Каждому понемногу. По своему соответствующему «Зодиаку». Внезапно все изменилось. Императрица, медленно, но гордо распрямив плечи и странно посмотрев на самоуверенную девчонку, так крепко сжала в руках свой трезубец — свое оружие, символ вечной власти, — что костяшки ее пальцев не смогли не побелеть, и отчетливо, смачно, с бесспорным знанием своего дела, изрекла: — Да будет так!

И плевать ей на старость…

* * *

— Я расскажу вам сказку, доктор, — Джасперс нетерпеливо взмахнул хвостом. — Быть может, моя сказка успокоит тебя, заинтересует, и ты лишишь жизни кого-то другого. Заглянув в глаза вездесущего Кота, Скретч с трудом заставил себя вспомнить, что это не какая-нибудь там вымышленная детская сценка, на которую он ненароком загляделся по пути к больнице «Троеточие», что это он сам наблюдает, как ход за ходом разыгрывается его собственная партия. Он шевелил губами, чтобы вывести себя из оцепенения, чтобы оторваться от глаз Джасперса. И того, что он в них видел. «Дьявол! Дьявол!» — непрерывно вертелось у него в голове. — Я слушаю, — прошептал он скорее от отчаяния, нежели от интереса. «Дьявол! Дьявол!» Кот разглядывал узоры дыма, вызванного чужим страхом. Облизнувшись, он начал свое повествование: — Постарайтесь представить себе мир двадцать первого столетия: люди, тролли, компьютеры — медленный темп жизни. Затем наше столетие. Заметьте, темп ускоряется. Навороченные технологии, новейшие лаборатории. Кульминация! Скорее к развязке! Информация о старой жизни, будь то троллей, будь то людей — не суть важно, — сокращается до двадцатиминутного чтения в Интернете. Так быстро. А теперь быстрее крутите пленку, Скретч. Чувства? Пара часов, проведенных в лаборатории или еще где-нибудь. Эмоции? Сострадания? Переживания? Еще чуть-чуть — и начнет казаться, что все это навсегда испарилось из памяти населения Альтернии, что это норма. Крутите ваш неземной разум в бешеном вихре, доктор. Ну, быстрее, быстрее. Руками предпринимателей и создателей творится Новая Эра, и мы перестаем видеть. Скретч со шприцем в руке принялся нарезать круги вокруг стола. Не обратив на него внимания, Кот продолжил: — И теперь, когда мы все так близко к развязке, в твои владения, Скретч, попадает чудо. Наши гости — удивительный пример тех существ, все еще не разучившихся видеть и жить. Когда-то они были командой — сильной, дружной, но проигравшей. Никто из этих юнцов не заслужил подобной участи — пасть во имя осуществления целей доктора Скретча. Гамзи Макара, тот самый, кому ты подписал смертный приговор, может помочь тебе. Его физическое состояние позволяет ему творить чудеса. Лекарства дадут возможность нам контролировать его. Доктору Скретчу наивно полагать, что он всесилен, что справится без помощи такого ценного воина. Логичнее было бы не дать проснуться тому, кто бесполезен в боях. Тавросу Нитраму, к примеру. Этот безобидный парень только и делает, что витает в облаках, мечтая взмыть куда-то ввысь. — А, — Скретч склонился над телом мальчика по имени Таврос Нитрам, — этот? — Я еще не закончил, Док, — напомнил ему Джасперс. — Вы должны понять, насколько безграничен ум обыкновенного Черного Кота, насколько обширны его познания во всемирной истории. — Это к делу не относится. Я уже сделал выбор, — отозвался доктор. — Вакцина введена всем, кроме… — секунда на выдох, — Нитрама. А жаль. Хороший был парень. Чем-то напоминал Руфио. По интонации Скретча Джасперс действительно понял, что мужчина настроен серьезно. Он глядел на него так, будто боялся, что Доктор сейчас обернется и все поймет. Черному Коту не по душе видеть на себе безумный взгляд Дока. Отвернуться, ослепнуть. Черному Коту не по душе видеть, как жизнь медленно возвращается к «Зодиакам», к этим странным детям. Отвернуться, ослепнуть. И кто написал, что освещенная люминесцентной лампой жизнь вредна для глаз Черного Кота? Резкий судорожный вздох острыми шипами вонзился в уши обитателей палаты №28, потом заколол, как тысяча тонких иголок, потом перешел в тупое булавочное покалывание, и наконец, когда все повернули головы в сторону нарушителя спокойствия, покалывание перешло в жжение, словно их всех окатили кипятком. А нарушителем спокойствия оказалась девушка-эксперимент с бордовым символом Овна на белой ночнушке. Она корчилась, словно от нестерпимой боли, а ее руки и ноги сводило судорогой. Пару раз дернувшись в предсмертных конвульсиях, она всхлипнула и затихла.  — Мяу! — сказал Джасперс. Он закончил свою сказку.