Давно забытое чувство

*** Муза то ли раздвоилась, то ли потолстела, то ли была пьяна, только творческий порыв Егорки и не думал заканчиваться. Он строчил и строчил, писал днем, ночью, пока курил, ел, мылся, ему снились стихи, он почти разговаривал в рифму. Казенный знак, рельефная печать, я задыхаюсь, целой жизни мало. и даже так — я не могу молчать, я был, я знал, мне не начать сначала. Он мог не есть сутками, бредить во сне, вскакивать среди ночи и безумно марать бумагу или стучать по клавишам до сиреневого рассвета, пока Максим, обосновавшийся у него теперь и с ночевками, не хватал за руку и не укладывал спать его, бормочущего продолжение недописанного произведения. Через две недели это приняло устрашающие обороты. Макс вырывал с корнем листы из печатной машинки, заталкивал еду в Егора почти насильно и укладывал спать как опасного шизофреника. Егор брыкался, пинался и рвался удовлетворить взбесившуюся Евтерпу, выл и кричал, что никому его не понять. Но редактор понимала, принимала, одобряла и пророчила собственный сборник, а Егор горел каждым ее словом. В промозглый пятничный вечер Максим пришел с учебы уставший, голодный и злой, застал Егора там же, где и всегда теперь — за работой, плюнул и пошел мыться. Когда вернулся, встал над соседом, хаотично колотящим по клавишам, и встряхнул головой, как собака после купания. Капли полетели во все стороны, попали поэту на листы, за шиворот, на щеки. Ноль реакции. Хм, ладно. Макс взял свое мокрое полотенце и покрыл им плечи несчастного. Даже не дрогнул. Окей. Тогда он стянул с себя влажные плавки и кинул на машинку. Пришлось обернуться. — Да что тебе от меня?.. Договорить не успел, потому что Максим впился ему в губы. Ослабший, едва вяжущий лыко Горка даже не пытался сопротивляться. Холодная муза, тянувшая из него все соки, отошла в тень, и остался только распаренный, пахнущий его шампунем Макс. Это засранец опять мылся в его ванной, ну что ты будешь с ним делать. Однако этим все не ограничилось. Максим надавил Горке на плечи, тот упал спиной прямо на произведение своего творческого порыва, и тут же ощутил чужое колено у себя в паху. В приступе мгновенного осознания он скосил глаза книзу, понял, что Макс упирается ногой ему в самое нежное место, и еще — что студент абсолютно голый. Он отпихнул нахала со всей силы, на какую был способен, и вытер влажные губы рукавом. — Ты… Какого черта… — Задыхался горка, одновременно заливаясь краской. — А как еще было привести тебя в чувство? — Макс невозмутимо оборачивал полотенце вокруг точеных бедер. Егор непроизвольно проследил это движение, голодно сглотнул. Потом дошло, развернулся на стуле спиной к медбрату-изврату и пробубнил со всей возможной злобой: — Проваливай. — Но, Егор, я же… — Проваливай немедленно! — Горка сорвался на крик, напряженно считая про себя до десяти. Когда хлопнула входная дверь, он схватился за волосы, побился головой о столешницу, вырвал лист из машинки, скомкал и бросил в угол к сотне таких же. Потом встал и вышел на балкон. Минутка самоанализа не заставила себя ждать. Он мусолил в пальцах неподожженную сигарету и думал о том, что как-то слишком гладко все вышло, что не хотелось плеваться, и если уж совсем откровенно, то и отталкивать горе-маньяка особого желания не возникло. Это был скорее условный рефлекс, чем реальная попытка защититься. Его больше напугал такой напор, а еще внезапность и колено у его яиц. Но противно не было, и будь Максим девушкой, Горка бы уже кувыркался с ней вовсю. Но Макс — парень. И Егор — тоже. И это большая, нет, огромная проблема. Горка повернул эту проблему и так и этак, и по всему выходило, что ближе Макса-то у него и нет никого. На баб последние месяцы вообще не тянуло, и возможно, по этой причине тепло единственного близкого человека пробудило такие реакции. Егор кивнул логичным выводам, выбросил распотрошенную сигарету и вернулся в дом. Поел, вымылся и лег спать до полуночи впервые за месяц. Он даже не заметил, что спокойно уснул, вспоминая внезапный поцелуй. Евтерпа скрылась за кулисами. На сцену вышла Эрота.