Давно забытое чувство

*** На адрес прилетел, как ветер. Филипп жил выше по улице в пятом доме, во втором подъезде. Воровски пробравшись внутрь, Горка забарабанил в дверь на первом этаже. Если Фил живет один, то опасаться невыспанного отца или гневной матери не стоит, ну, а если нет… Об этом он подумает позже. Послышалось шарканье тапочек по линолеуму, кашель, тихий матерок. — Кто там? — Сиплый, скуренный голос. Или с похмелья. — Максим у вас? Мне нужно поговорить с ним! — Кричал Егор через дверь. — А кто его спрашивает? — Ага, значит, здесь. Удача. — Сосед, Егор Валерьевич. Он внезапно съехал, ничего не сказал, я волнуюсь… Заскрипели ключи, открылась входная дверь. Такого Горка не ожидал. «Прыщавый обдолбыш» с тонким первым сопрано оказался довольно внушительным подкаченным парнем с длинными черными дредами, собранными в неаккуратный хвост. Горка сначала струхнул, а потом необъяснимо заревновал. Вот на кого ты меня променял, да? Худого бледного поэта на мускулистого парня, который косит под аргентинца? А зачем тогда менял обеспеченного бизнесмена на меня? Где логика, доктор? Горка забыл все, что только что надумал, потому что из комнаты выбрел лохматый Макс. Он скреб неухоженную макушку, прикрывал зевок и тер затекшую шею. Горке стало жарко. — Вы чего расшумелись в такую рань. Кто там, Фил… — Парень поднял заспанный взгляд и замер. — Видишь, а ты говорил, плевать ему. Выходит, нет. Вы проходите, Егор как вас там, — без запинки произнес Филипп, — пойду чаю сделаю. Как разберетесь, подтягивайтесь. Не буду мешать. И он пошаркал тапочками за угол. Горка вошел в просторную светлую прихожую, прикрыл дверь. Послышался шум чайника. Максим подпирал косяк, руки в карманах домашних хлопковых штанов, фиолетовые глаза изучали Егора, как кот мышь. Горка потупил глазки, смешался. — Хороший у тебя друг. — У меня все друзья хорошие. Почти. — Макс, я… — Ненавидите меня? Презираете? — Горке резануло по ушам то, как Макс снова перескочил на уважительное «вы». Ему не это было нужно. — Нет, конечно. За что? Ну, поддался моменту, поплыл по течению. С кем не бывает. Я не злюсь, что ты… — Он поднял глаза, и ему будто отрубили обе ноги. Максим смотрел на него избитым ребенком. Однако только его глаза и были по-детски обиженными. Но вот поза, наклон головы, сжатые губы и напрягшиеся мышцы на руках прямо говорили — еще одна такая глупость из твоих уст, и я тебя по стенке размажу. Максим медленно опустил веки, сделал глубокий вдох, потом выдох, и снова воззрился на несчастного Егора. — Я не «поддался моменту», чтоб вы знали. И не «поплыл по течению». Я просто запал на вас, Егор Валерьевич. Сразу, как увидел на площадке, куда вы покурить вышли. И постоянно следил потом, выходил к вам. Я так-то не курю, мне вообще это не нравится. Но больше нас ничего не связывало. Так что-либо проваливайте, либо говорите, зачем пришли. Я не для того уходил, чтобы снова вас лицезреть. Горка переваривал информацию. Медленно скрипя шестеренками, в его мозгу укладывалось слово за словом. На него запал парень. Они практически жили вместе, а Егор, чтоб тебя, слепошарый Егор! Ни черта не замечал. Влюбленный в поэзию, он пропустил горячие чувства живого человека. Вот тебе и «давно никто по-настоящему не любил». Может, уже и не раз любили. Только ты, ослина недальновидная, ничего не замечаешь. Горка переминался с ноги на ногу, перебирал пальцы. Он пришел, чтобы… что? Он хотел найти Макса, он нашел Макса. А дальше-то? — А, эм… — Егор быстро шевелил раскисшим мозгом. Он же искал Максима с какой-то целью, не просто так. Он хотел что-то сделать. Что-то очень важное сказать. — Макс, ты прости, что я наорал на тебя. И выгнал. Это я погорячился. Приходи, когда хочешь, и оставайся, если нужно. Макс смерил Горку взглядом «ты идиот или притворяешься?». — Егор, дубина ты недалекая, я влюблен в тебя. Я тебя прощаю, но не приду. После всего… Я просто не смогу держаться на расстоянии, как раньше. — Максим сделал три глубоких вдоха, собирая остатки самообладания. — Чаю попьем хотя бы? — Горке не хотелось уходить, ноги будто прилипли к полу. Чем-то слабо отдававшим здравым смыслом он осознавал, что лучше убраться прямо сейчас. Но что-то другое внутри него не давало двинуться с места. И он искал повод остаться. Чай, футболка, телефонный номер. Это все было так далеко. Обычно это за него цеплялись люди — родные, друзья, девушки. Это он выпроваживал их из своей жизни, деликатно или нет. Это Горка ставил заслоны, строил стены и сжигал мосты. Это у него просили разрешения остаться на чай, на ужин, на ночь, на всю жизнь. Никак не наоборот. И он так поднаторел в искусстве расчистки стерильного от чужого вмешательства пространства, что даже не сразу понял, что это разрастается в его душе — липкое, неуютное, омерзительное. Отголоски прошлого стучали в темечко. Странное, давно забытое чувство. Максим вдруг налетел на него, прижал к стене, уронил лицо в ключичную ямку. Жарко дышал в шею, сжимал ладонями костлявые горкины бока, щекотал волосами щеку. — У тебя либо со слухом беда, либо с инстинктом самосохранения. Беги, Егор. Уноси отсюда ноги. Иначе я за себя не отвечаю, — он грохнул кулаком в стену рядом с ухом Горки, отстранился и быстро утопал за угол. И Егор побежал. Он пулей вылетел из квартиры, подъезда, дома. Сердце колотилось, словно бежало наперегонки с ногами. Мимо проносились дома, люди, светофоры. Мир летел как снежный ком с горы и не имел никакого значения. Горка забежал в квартиру, выскочил на балкон, по инерции перегнулся через подоконник. Перед глазами дугой пронеслось небо, птицы, антенны, окна. Взгляд уперся в детскую площадку во дворе. Он схватил пачку, подкурился, затянулся. Нёбо обожгло, легкие свело удушьем, нос щипало как от перца. Горка удивленно выплюнул сигарету. Все. Пора завязывать. И с куревом, и с Максом, и с глупостями.