I can't fight this feeling anymore

Не разговаривай с незнакомцами…

      Она брела по залитой ярким солнцем тропе. По обеим сторонам её обступал мрачный лес, теряющийся в рябой серо-синей дымке. Только голые ветки и кривые тонкие стволы деревьев были едва различимы вдалеке. Но здесь, на тропе, всё было так ярко и красиво. Насыщено. Убегающая вперёд жёлтая песчаная дорога как будто подсвечивалась среди мрачного очарования леса вокруг неё.       Она неторопливо брела, запрокинув голову назад, глядя в голубое-голубое небо над собой, и пыталась понять, куда именно она идёт. Куда ведёт её эта неизвестная тропа?       Её не покидало чувство, что она должна что-то найти. Найти что-то очень важное и принести это в конец своего пути.       Но сколько бы она не брела по солнечной тропе, ничего, кроме редких красных маков и кустиков сочно-зелёной травы, ей не попадалось.       Она остановилась, медленно опуская голову и разглядывая свои руки.       И правда, куда она идёт? Зачем она идёт? Что она вообще здесь делает? Где она?!       На ней была её любимая красная тёплая кофта с капюшоном и короткие чёрные шорты.       Почему ты здесь, Милли?       Тишина вокруг разбавлялась только навязчивым и раздражающим стрёкотом цикад. Даже ветер не шумел над головой, качая кроны высоких сосен. Тропа бесполезно вела её только вперёд. Она ни петляла, ни поворачивала, ни обрывалась. Она казалась ей бесконечной дорогой, ведущей в никуда.       И тогда она решила сойти с тропы. Может быть, в лесу есть другой путь? В конце концов, если что, она всегда сможет вернуться сюда.       Она ступила с жёлтой песчаной тропы на хрустнувшие под её ногами серые сухие ветки и пожухлую чёрную траву. Её почти сразу накрыли тень и какой-то трупный холод. Обернувшись, она ещё раз пристально посмотрела на дорогу, по которой шла до этого — там всё так же ослепительно ярко светило солнце, согревая редкие багряные маки.       А здесь был как будто совершенно другой мир. Совершенно другая реальность, где тёплые лучи не пробивались сквозь высокие и плотные кроны сосен. Здесь низко и густо клубился густой туман, поглощая всё вокруг себя, из-за чего буквально в паре футов уже ничего не было видно, кроме нечётких и пугающих силуэтов.       Здесь было тихо. Почти идеальная тишина, если не считать тихого шороха от её шагов по серо-чёрной земле, на которой не росло ничего, кроме отвратительных мрачных репейников. Казалось, зацепись за них, и ты навечно останешься здесь, пока колючие шарики, впиваясь в твою кожу, будут медленно вытягивать твою кровь.       Она помотала головой, отгоняя хмурые мысли. Она здесь не за этим. Ей нужно что-то найти, она чувствует это, возможно, другую дорогу. Или помощь. Хотя вряд ли в этом лесу есть ещё хоть кто-то, кроме неё.       Стволы деревьев были чёрные, как будто прогнившие изнутри или обгоревшие. Они росли в хаотичном порядке: иногда между соснами было не пробраться, а иногда образовывались огромные пустые просветы, где часто-часто росли маленькие-маленькие репейники, ещё не успевшие выпустить свои первые колючие шарики, жаждущие твоей крови.       Туман моментально окутал её, облизывая голые коленки. Стало гораздо холоднее. Возможно, стоило надеть на такую прогулку что-то посущественнее, чем шорты. И почему она не подумала об этом раньше?       Лес не был рад её присутствию здесь. Впрочем, и она сама не была счастлива, что бредёт по нему, обходя репейники и огибая сосны. Может, зря она вообще пошла сюда? Если она продолжит так идти, то наверняка просто заблудится и останется здесь навсегда. И вряд ли на её крики о помощи кто-то отзовётся в этой Богом забытой глуши.       Она решила повернуть обратно, на тропу. Уж лучше идти под тёплым солнцем прямо (рано или поздно любая дорога куда-то да приведёт), чем рассекать густой сизый туман, жадно пронизывающий твою одежду, и брести чёрт знает куда.       Она развернулась и быстро-быстро пошла обратно. Она не могла уйти далеко, так что скоро она уже вернётся. Но сколько бы она не перепрыгивала маленькие кусты репейников и не набирала скорость, оскальзываясь на промёрзшей чёрной земле, она не могла настичь солнечной тропы.       Она была практически уверена, что уже должна была выйти к ней, но та как будто исчезла, растворившись среди неприветливых сосен, словно сладкий мираж.       Паника подкралась к ней, и она часто задышала, всё равно направляясь в ту сторону, из которой пришла раньше. Но ничего, кроме однообразных стволов, окутанных туманом, и выскакивающих из его клубов репейников, не было.       Она задышала часто и глубоко, пытаясь собраться с ускользающими мыслями. Она не могла потеряться, не могла просто так потерять эту тропу. Возможно, она ошиблась с направлением, и та где-то в другой стороне. Надо искать. Она должна выбраться отсюда.       Руки мелко подрагивали. Она запихнула их в карманы кофты, пытаясь согреть замёрзшие пальцы, сжатые в кулачки. Она испуганно оглядывалась по сторонам, как будто боялась преследования. Как будто из тумана, окружившего её, вот-вот выскочит что-то похуже очередного кровожадного репейника, распустившего огромные листья.       Тишина, окружавшая её, была настолько звонкой, что ей показалось, будто в какой-то момент начали звенеть цепи. И чем дольше она шла, тем больше понимала, что ей не кажется.       В воздухе и правда раздавался перезвон, похожий на тот, что издают цепи, когда их трогают. И это напугало её ещё больше. Откуда здесь цепи? Кто-то бродит по этому неприветливому лесу, поигрывая цепями в руках?       Она снова часто задышала и, постоянно оглядываясь назад, начала бежать. Она успевала огибать репейники в самый последний момент, но всё равно смотрела время от времени назад, хотя ничего, кроме следующего за ней по пятам всё того же густого тумана, не было. Он беспощадно съедал весь её пройденный путь, зализывая следы обуви на чёрной земле, скрывая любые признаки того, что она здесь проходила. Всё вокруг такое мрачное и однообразное, что, если она каким-то образом набредёт сюда снова, она ни за что этого не поймёт.       В очередной раз обернувшись, она не заметила торчавшего кривого корня сосны, поэтому тут же растянулась на земле, моментально погребённая под толщей плотного тумана.       Ушибленный локоть саднил, но она не могла жаловаться хотя бы потому, что было некому. А саму себя жалеть было бессмысленно — сама виновата, что сошла с тропы.       Когда она неловко поднялась, отряхивая стёсанные о землю коленки, она заметила на своих ногах маленькие синяки. Они были по большей части на её бёдрах, не скрытых тканью коротких шорт. Откуда они? Она готова была поклясться, что их не было, когда она ещё шла по тропе, но и от простого падения такие не заработаешь. Синяки были синевато-розовые, небольшие и все-все округлые. Она потрогала один из них, надавив сверху, и поняла, что они практически совпадают с её пальцами, разве что немного крупнее по размеру.       И правда, все её бёдра были в синяках, как будто кто-то удерживал её двумя руками, больно сдавливая нежную кожу сильными пальцами. Она вообще не могла представить, откуда они взялись, но сейчас это было не самое важное.       Вернуться на тропу — вот, что важно.       Куда идти?       Вдруг где-то в стороне она заметила странное золотистое свечение. Очень слабое и неуверенное, но определённо свечение.       Там что-то есть!       Она, воодушевлённая находкой, побежала в нужную сторону, но едва она набрала скорость, вытащив руки из карманов, как свечение пропало, как будто его и не было вовсе. Она остановилась, не понимая, что произошло, и золотистые проблески снова появились в сизом тумане. Она снова побежала, и всё снова пропало.       Может, из-за того, что она бежит, свечение исчезает?       Она стала быстрым шагом приближаться к нему, и вскоре, обогнув очередной ровный чёрный ствол, увидела на земле маленький золотистый цветок, слабо светившийся изнутри. Он был, как настоящее чудо, среди всей той мрачности и серости, что окружала её.       Но стоило ей склониться над ним и прикоснуться пальцами, как цветок пропал, будто его и не было.       Она посмотрела на свою ладонь, и ничего. На ней не было ничего, как будто это свечение, этот цветок — всё ей лишь привиделось.       Но если она уже сходит с ума, то тогда это не удивительно.       Оглянувшись по сторонам, она побрела дальше, с отвращением проходя между сосен. Тишина снова повисла в воздухе, а странный звук цепей давно исчез, но это почему-то теперь не особо радовало её. Может, там, где она была до этого, был какой-нибудь местный лесник? И она могла бы попросить у него помощи.       Но возвращаться назад она уже не хотела. К тому же в этой однообразной местности она не вернётся на то же место и, возможно, запутается даже ещё больше, и начнёт просто ходить кругами до конца своих дней.       Неожиданно свечение вновь возникло среди тумана. И она, не раздумывая, побежала к нему. Цветок снова пропал, но она всё равно не остановилась, мысленно запомнив, где он примерно был.       Настигнув своей цели, она притормозила, и золотистый цветок, словно по волшебству, медленно появился из воздуха, неуверенно поблёскивая своими лепестками. Она вновь наклонилась к нему и едва-едва коснулась. Он пропал так же неожиданно, как и первый, не оставив после себя ничего. Может, она делает что-то неправильно? Или это тот же самый цветок, и она просто сделала круг?       Но нет. Внимательно осмотревшись вокруг, она заметила в стороне ещё одно свечение. И надежда снова поселилась внутри неё. Может, эти цветы выведут её таким образом на тропу?       Она побежала туда, не чувствуя боли в локте и коленях. Она как будто обрела второе дыхание.       Когда она коснулась пятого цветка и воодушевлённо осмотрелась по сторонам, чтобы отыскать следующий, она ничего не увидела. Может, туман стал гуще? Или она плохо смотрит?       Но свечения и правда нигде не было. Зато впереди был виден какой-то пень, на который сверху падал тонкий и слабый луч солнца (солнца ли?). Она медленно пошла к нему, неуверенная уже ни в чём, и с опаской присмотрелась к тому, что лежало на нём сверху.       Какие-то полароидные фотографии. Что они здесь делают?       Она подошла ещё ближе и взяла один снимок в руки. И буквально обомлела.       Это была она. Она и Джейкоб. Это фото было сделано, когда они вдвоём ходили в Disney World, и на них были эти глупые чёрные мышиные уши и фирменные стаканчики в руках. Но откуда это здесь?       Она осмотрела другие фотографии, и на них всех также были она и её парень. Точнее, бывший парень, который изменил ей.       Изменил…       Брать эти снимки с собой она не хотела. Положив их обратно на пень, она внимательно осмотрелась по сторонам.       Она находилась на небольшом пригорке, и лес вокруг был всё так же мрачен и туманен. Таинственен. Но слева она заприметила среди чёрных стволов и редких репейников что-то красное. Что-то большое и красное.       Она побежала туда, оставляя фотографии и пень позади. Пусть будет хотя бы какой-то ориентир, если она снова придёт сюда.       Чем ближе она была, тем чётче становились очертания машины. И если сначала её сердце радостно ухнуло в груди — цивилизация! — то потом обречённо остановилось — эта машина была давно заброшена.       Её когда-то красивые полированные красные бока были поцарапанные и блёклые, а окна — запотевшие и непроницаемые, но, что интересно, не разбитые. Она пыталась протереть хотя бы одно из них ладонью, но ничего этим не добилась. Стекло было как будто матовое и не поддавалось её усилиям. Тогда она ещё раз пристально осмотрела автомобиль.       Красный. С вытянутым багажником и забавной фигуркой на капоте с двумя вертикальными синими полосами. Она казалась ей очень знакомой, но она почему-то не могла вспомнить, где уже видела её. Может, эта машина проезжала мимо неё по улице?       Улице…       Это всё становилось ещё более жутким, чем было до этого.       Она попятилась прочь от автомобиля, из-за которого её сердце заполошно и испуганно застучало внутри, и, развернувшись, побежала в другую сторону. В туманном воздухе, где до этого царила полная тишина, вдруг что-то скрипнуло. Потому ещё и ещё. И она с тревогой осознала, что такой звук издают старые железные качели, у которых не были смазаны основные крепежи.       Вскоре к нему прибавился звук заржавевшей карусели, которую кто-то упорно пытался раскрутить, прилагая усилия, и это испугало её ещё больше.       Где же эти цветы? Она должна выбраться отсюда! Здесь творится какая-то чертовщина!       Пробежав ещё с десяток футов, она остановилась, уперев руки в колени, восстанавливая сбитое дыхание, и попутно осматривалась по сторонам. В тумане, который, казалось, с каждой минутой становился только гуще и холоднее, мелькнуло долгожданное свечение.       Шестой цветок, напоследок блеснув золотыми лепестками, в очередной раз пропал под её ладонью, и чёрная земля вновь погрузилась во тьму, жадно скрываемая беспощадным плотным туманом.       Она оглянулась и — ей могло всего лишь показаться — заметила что-то странное.       На проверку это оказались стандартные листы альбомного размера, которые пожелтевшим грязным ворохом были разбросаны на пустой поляне, со всех сторон окружаемой соснами и ненавистным репейником.       Она склонилась над одним из них, но текст был как будто размыт дождём или ещё чем-то, и практически не читался, хотя при этом на каждом чётко проступало её имя — Милли Бобби Браун — и слова «Договор», «Сценарий», «Stranger Things».       Она ненавидела это. Она ненавидела этот сериал, в момент сделавший её мировой юной знаменитостью.       Знаменитостью…       Пнув разбросанные по земле листы, она целенаправленно прошлась по ним, с удовольствием втаптывая словосочетание «Stranger Things» в чёрную неприветливую землю.       Вздёрнув подбородок, она пошла прочь от этого места, разозлённая и полная решимости выбраться отсюда.       Буквально рядом, среди маленьких кустов серого репейника, лежало ещё что-то.       Пробравшись между кровожадных растений и оцарапав ноги, она подобрала несколько писем и открыток. На этот раз текст был читаем, но ей даже не надо было этого делать, чтобы понять — это всё от её поклонников, которые ненавидят её, презирают. Указывают ей, что и как делать, ведь она так мала и глупа.       Мала…       Она разрывала открытки и письма, раскидывая их вокруг, крепко сцепив зубы. Она ненавидит их тоже. Ненавидит, ненавидит!       Клочки бумаги и картона падали на репейник, на землю, исчезали где-то в густой завесе тумана. А она яростно измельчала всё, что держала в руках, сминая и откидывая это в сторону.       Она даже не заметила, как в воздухе стало распространяться тяжёлое дыхание. Она как раз разрывала пополам последнюю открытку, когда поняла, что дыхание превратилось в низкое рычание. Рычание дикой собаки или… волка.       Она испуганно обернулась — ей казалось, что рычат прямо за её спиной — но ничего, кроме тумана и поляны с листами, не увидела. А рычание всё нарастало, как будто его источник приближался к ней всё быстрее и быстрее. Агрессивнее.       Она побежала сквозь репейник, ещё больше царапая себе открытые ноги, ладони и лицо, пытаясь скрыться от этого глухого и частого дыхания, смешанного с рычанием. Она бежала, не оглядываясь, не чувствуя боли и усталости. Бежала так, словно за ней действительно гналась свора бешеных собак.       Рычание не отдалялось, а, наоборот, стало как будто статичным. Как будто его источник находился на стабильном от неё расстоянии, не приближаясь, но и не отставая. И теперь ей стало чудиться, что это не просто рычание. Что это сытое урчание мотора автомобиля. А потом обратно волчье рычание. И снова мотор. И теперь она уже не была уверена в том, что именно за ней гонится: животное или машина.       И вдруг всё прекратилось. Рычание-мотор просто пропало, оставив после себя благословенную тишину мрачного леса, в котором не водились даже птицы и насекомые.       Она не знала, куда идёт. Сколько она идёт. Зачем она идёт. Может, стоит просто сдаться?       Вдруг в тумане снова блеснул цветок, но она только тяжело выдохнула, встряхивая саднящей и сильно расцарапанной о репейник ладонью. Эти цветы не ведут её к тропе; они появляются в каком-то хаотичном порядке и также бессмысленно исчезают, стоит их коснуться. Зачем они вообще тогда здесь?       Она подобрала седьмой цветок, заметила восьмой и девятый, располагавшиеся в одном направлении, но подальше друг от друга.       Может, они всё-таки действительно куда-то ведут её. Но куда именно?       Чисто случайно она наткнулась на моток старой верёвки. Он был уже немного покрыт плесенью, а края были у него мочалистые. Он лежал на земле, приминая пожухлую мёртвую траву, и не вызывал совершенно никакого желания брать его в руки.       Она невольно сглотнула и потёрла свою шею, потому что та неожиданно сильно зачесалась. И она почувствовала, как под пальцами её кожа на горле ощущается как-то неправильно. Она была как будто вспухшая и ребристая.       Как… борозда.       Она зацепилась глазами за новый цветок, мелькающий в тумане, и двинулась к нему, начиная понимать — они ведут её к предметам. Фотографии, машина, бумаги, письма, теперь вот верёвка. Все эти предметы, так или иначе связанные с ней, не должны находиться здесь, в глухом мрачном лесу на краю мира. И если она продолжит идти, что она отыщет в тумане в следующий раз?..       Атмосфера вокруг давила на неё. Тишина, повисшая в немом воздухе, смешивалась с густым сизым туманом, обволакивая однообразные гнилые стволы и пряча серую траву. Репейники становились всё больше, а их игольчатые шарики — крупнее. Теперь, зацепившись за них, она могла разодрать кожу до крови.       Она едва не споткнулась, еле волоча уставшие ноги, о странный плесневелый мешок. В таких часто хранят муку в амбарах. Он уже отсырел и поблёк от времени и беспощадной обстановки вокруг. А поверх него лежала небольшая баночка с завинчивающейся крышкой и несколько продолговатых белых таблеток.       Она взяла пузырёк в руки и покрутила его перед глазами, пытаясь отыскать этикетку, но её не было, хотя сам пузырёк казался ей знакомым. Где-то уже были эти таблетки…       Таблетки…       Она устала ходить. Она устала от этого леса. Она устала от той безысходности, которая сквозила в каждом корявом дереве, в каждом неприветливом кусте, в каждом её новом шаге.       Она уже ничего не понимала. И не хотела понимать. Она просто хотела отсюда выбраться.       Белый свет, забрезживший впереди, был неожиданным и очень ярким. Он буквально слепил её, идущую ему навстречу. Свет был настолько сильным, что буквально вырывал чёрные сосны и высокие кусты репейника из тумана, который с каждым шагом становился всё слабее.       Она не могла поверить. Она… выбралась?       Она подошла ещё ближе и на секунду её действительно ослепило…       Это оказалась старая детская площадка, залитая тусклым солнечным светом. Но после мрачного леса она казалась такой неестественно разноцветной и насыщенной, как будто она забыла о существовании других цветов, помимо чёрного и серого.       Ржавая карусель с облупившейся когда-то жёлтой краской, покосившиеся красные лавочки, детская смотровая вышка с багровой треугольной крышей и зелёной железной лестницей, несколько старых и когда-то цветных перекладин, глупая жёлтая утка-качалка и поскрипывающие синие качели, сидение которых едва-едва раскачивалось туда-сюда.       Здесь была слишком зелёная трава и слишком фиолетовая россыпь мелких цветов, растущих плотным ковром.       На одной из лавочек, откинувшись на спинку и положив на неё же локти обеих рук, сидел парень. Он приветливо улыбался, оценивающе разглядывая её. Чёрные сапоги, чёрные штаны, чёрная футболка и кудрявые чёрные волосы. Он был не совсем в её вкусе, но определённо привлекателен.       Он качнул головой на пустое место рядом с собой, приглашая её присоединиться, и она послушно присела на лавочку, упёршись двумя ладонями в сидение.       Она не задавалась вопросом, что он здесь делает. Она не спрашивала, как его зовут. Она просто смотрела на его странное, но по-своему красивое лицо, обрамлённое непослушными прядями волос, и молчала.       Он тоже молчал, с полуулыбкой рассматривая её в ответ.       Вдруг он потянулся к карману штанов и извлёк оттуда пачку сигарет. Открыл уже начатую упаковку и губами достал одну сигарету, зажимая фильтр зубами, а потом галантно предложил ей.       И она взяла, вытянув другую сигарету подрагивающими пальцами. Он почти сразу прикурил ей от серебряной зажигалки, звонко щёлкая крышкой, и она сделала первую затяжку горького дыма, тут же начиная кашлять.       Парень же совершенно спокойно отреагировал на это, наконец-то прикуривая и себе, и выдохнул дым вверх, запрокинув назад голову.       Она медленно курила сигарету, ничего у него не спрашивая. Просто курила, разглядывая сидящего рядом незнакомца. Он, наклонив к ней голову, ласково улыбнулся и неожиданно положил свою ладонь ей на голую коленку.       И она позволила.       Она выдыхала сизый дым ему в скуластое симпатичное лицо, чувствуя, как его рука медленно, но неизбежно скользит вверх по её обнажённому бедру…       Она очнулась от того, что шёл сильный ливень. Он барабанил по её телу и лицу, приводя её в чувства. Она медленно приоткрыла глаза, видя над собой хмурое пасмурное небо, и также неторопливо поднялась. Она чувствовала, как дрожат её колени, как она еле держится на подкашивающихся ногах. Она опустила взгляд вниз и увидела, что все её бёдра были покрыты кровью и синяками. Красная любимая кофта и шорты были на месте, но они были какие-то грязные и мятые.       Она обхватила себя руками за плечи, осматриваясь.       Она снова на тропе. Только это уже не та тропа, что была до этого. Здесь не было ярко-красных маков и солнечного света с голубым ясным небом. Сейчас тропа как будто стала единым целым с лесом, погрузившись во мрак и уныние, поблёкнув и затянувшись слабым туманом, едва-едва поднимающимся от бесцветной земли.       Впереди, сквозь стеной идущий дождь, она увидела, что дорога всё-таки оканчивается каким-то оврагом, а дальше — пустота.       Она низко опустила голову и сделала шаг вперёд, чувствуя острую боль между ног. Но она упорно шла вперёд, к оврагу, просто смиряясь с тем, что каждый новый шаг приносил ей новую боль. Она пройдёт эту тропу, чего бы ей это ни стоило.       Мокрая, грязная, дрожащая и испуганная, она всё-таки добрела до конца. Тропа обрывалась там, где начинался неглубокий овраг, хотя это больше походило на сточную канаву.       И там она увидела тело.       Девушка лет шестнадцати лежала на спине, раскинув руки. Её ноги были неестественно сведены и все покрыты кровью. Нижней части одежды не было, а красная кофта была разрезана чем-то острым прямо посередине. Отвёрнутая набок голова с распущенными тёмными волосами.       Это… она?       А в следующую секунду её как будто толкнули в спину, и она полетела вниз, в канаву…

***

      Милли Бобби Браун было всего одиннадцать, когда она приняла участие в кастинге на главную роль Элевен в новом сериале. А уже в двенадцать она стала невероятно популярной, получив несколько престижных наград и номинировавшись на Emmy. Ещё через год она буквально взорвала Голливуд, став одной из самых молодых и самых влиятельных актрис своего времени. Она была молода и она многого не знала, поэтому поступала так, как велело ей её горячее юное сердце. И, разумеется, вызывала много недовольства среди своих поклонников и жаркие диспуты в прессе. Связавшись с популярным певцом Джейкобом Сарториусом, покорившим её своими ухаживаниями и внешними данными, она ещё больше подлила масла в огонь, став на опасную дорожку всеобщего порицания. Но её это не волновало. Она делала то, что хотела, и то, что считала нужным.       Несколько раз за последующие два года она расходилась с Джейкобом из-за крупных скандалов, витавших вокруг их персон. То он к чужой девушке подкатит, то обнажённые фотографии попросит, то ляпнет что-то не то на камеру. Но она всегда его прощала, доверяя ему, и возвращалась.       Ей было уже шестнадцать, когда всё начало окончательно катиться в ад. Семнадцатилетнему Джейкобу хотелось интима, а она его боялась и отчаянно избегала даже любых намёков, прося у парня подождать. Пошатнувшиеся романтические отношения больно ударили по ней. Одновременно с этим подключились внешние силы в лице требовательных фанатов, которые считали своим долгом указать ещё юной и такой неопытной актрисе, что ей стоит делать. Они давили на неё. Пресса давила на неё, сравнивая с храброй и преданной Элевен из сериала, создавая для неё, как Милли, отрицательный образ распущенной и зазвездившейся девчонки, погрязшей в скандалах и интригах. Родители были недовольны её новой плохой репутацией, сложившейся из-за этого, и поступившими после несколькими отвратительными контрактами с предложениями поучаствовать в весьма неоднозначных фильмах.       Каждый считал своим долгом указать ей, как жить и что делать, не интересуясь её личным мнением. Близкие друзья поддерживали её, как могли, хотя время от времени напоминали ей о том, что предупреждали её, и эти упрёки ещё больше угнетали её.       В какой-то момент Джейкоб не выдержал и сорвался, когда Милли в очередной раз отказала ему перейти границу между юностью и взрослой жизнью. Он переспал с какой-то девушкой, с которой давно общался, а, когда Браун случайно узнала об этом, не стал ничего отрицать, обвинив в этом её же. А потом и вовсе ушёл, оставив один на один с разбитым сердцем и преданными надеждами на будущее.       Она сорвалась, подавленная общей гнетущей атмосферой, и врачи прописали ей антидепрессанты, которые она должна была принимать по две таблетки каждый день. Но те, наоборот, вызывали в ней ещё больше депрессии и суицидальных мыслей.       Измена Джейкоба увидела свет в прессе, и все вокруг стали рассматривать Милли едва ли не под микроскопом, разбирая каждый год её жизни по кусочкам, копаясь в грязном белье.       Она возненавидела всех. Ей был ненавистен её бывший парень, изменивший ей, ей был ненавистен сериал, который сделал её знаменитой, ей были ненавистны её фанаты, тыкающие ей в лицо её неопытностью, ей были ненавистны её таблетки, которые она была вынуждена принимать, ей был ненавистен её юный возраст, в конце концов, потому что именно из-за него все проблемы — она ничего не могла сделать без разрешения родителей. Ей хотелось стать взрослой. Она хотела избавиться от этих гнусных сплетен и начать новую — самостоятельную — жизнь.       Это была пятница. Она в очередной раз под побочным действием таблеток, делавших её почему-то сильно раздражительной, поругалась с родителями и сбежала из дома. На ней были какие-то чёрные шорты и её любимая красная толстовка c капюшоном. Она убежала подальше, плача, и скрылась на одной из детских площадок.       Был уже вечер, детей на улице не было, так что все карусели, качели и лесенки одиноко пустовали. Она села на неприятно поскрипывающую сидушку качелей и стала медленно отталкиваться ногами от земли, раскачиваясь. Милли размышляла о том, во что превратилась её жизнь, и отчаянно желала повзрослеть. А что такое — взрослый? Человек, который может, например, курить. Или который — точно! — потерял девственность.       Возможно, если бы она не отказалась тогда от многократных предложений Джейкоба, её можно было бы считать взрослой. К её мнению стали бы прислушиваться, ведь она… она была бы взрослой!       Уже темнело, и ей пора было возвращаться домой. Она встала с качелей и побрела по пустой улице пригорода с уютными двух- и трёхэтажными домиками и зелёными лужайками, окруженными белыми заборчиками и цветами.       Неожиданно сзади её осветили фары какой-то машины, и рядом с ней притормозил красный автомобиль. У него была забавная фигурка на капоте и две синие полосы по вертикали. А за рулём сидел симпатичный парень. Он был одет во всё чёрное, да и волосы у него были тёмные и кудрявые, а лицо — улыбчивое и добродушное, располагающее к себе. Он был не совсем в её вкусе, но, если бы он стал за ней ухаживать, она бы ему не отказала.       — Хэй, тебя подвезти? — приятным хрипловатым голосом предложил парень, открывая пассажирскую дверь изнутри. — Уже поздно, а такой красивой девушке опасно ходить одной.       Милли остановилась, с интересом разглядывая неожиданного самаритянина. А потом приветливо ему улыбнулась, принимая щедрое предложение.       Она села к нему в машину, вдыхая тонкий аромат терпкого мужского одеколона и запах сигарет с ментолом. Она почувствовала его таким… взрослым и опытным, хотя выглядел он не намного старше неё.       — Меня зовут Финн, — представился он, трогаясь с места.       — Милли.       — Приятно познакомиться, Милли.       Она беззастенчиво рассматривала его чёткий профиль. Они ехали по каким-то улицам, и её почему-то не посетила мысль о том, что она не сказала свой адрес. Нет, они просто ехали, и Милли любовалась им, с удобством расположившись на уютном сидении, полной грудью вдыхая его волнующий аромат.       Вдруг Финн вынул пачку сигарет и взял одну губами, не отвлекаясь от дороги, а потом предложил ей.       — Хочешь?       Сигареты. Это ведь так… по-взрослому. И она приняла его предложение, пальцами вытащив за фильтр одну из пачки.       Он прикурил от серебряной зажигалки сначала ей, а потом и себе, звонко щёлкая крышкой напоследок.       Милли сделала первую в своей жизни затяжку и сразу же закашлялась, чуть сгибаясь вперёд, но она не собиралась сдаваться, поэтому, отдышавшись, сделала ещё одну, уже осторожнее, и ментоловый дым приятно охладил её лёгкие.       Финн улыбался ей самыми краешками губ, выпуская дым через нос, и вёл машину левой рукой с зажатой между длинными тонкими пальцами сигаретой, а правую ладонь вдруг положил ей на оголённую коленку, приятно сжимая и поглаживая остро выпирающую косточку.       И она не оттолкнула его. Наоборот, почувствовав, как его ладонь уверенно и ласково скользит выше по внутренней части её бёдра, она развела ноги, кокетливо поглядывая на него из-под длинных ресниц, томно приоткрывая губы.       Финн вдруг затормозил и заглушил мотор, погрузив их в тишину, нарушаемую стрёкотом цикад, а Браун было всё равно, где она. Сигареты и принятые пару часов назад антидепрессанты ударили в голову, кумаря, и она просто плыла по течению, наслаждаясь чужими поглаживаниями в самом интимном месте.       Её не волновало то, что она находится неизвестно где с совершенно незнакомым парнем, да и к тому же собирается отдать ему свою девственность, потягивая ментоловую и первую в своей жизни сигарету.       Милли не помнила, в какой момент Финн вдруг как будто сошёл с ума, когда они переместились на задние сидения его автомобиля, целуясь. Он жёстко зафиксировал её руки, нацепив на них позвякивающие цепью наручники, а потом, разрезав перочинным ножом её любимую красную толстовку, просто оголил её грудь (она выбежала из дома без лифчика), жадно припадая к выгнутой шее. Он был груб и холоден, и Браун уже не хотела, чтобы это продолжалось, но она спохватилась слишком поздно. Помощи ждать было неоткуда, а процесс набирал обороты.       Она помнила, как он распял её в машине, с грубостью забирая её девственность, выбивая из неё полный боли стон. Ей было очень больно, она плакала и сопротивлялась, но ничего не могло помочь ей против этого… чудовища. Милли брыкалась, кричала, кусалась, но это было ничто по сравнению с тем, как он жёстко насиловал её, оставив на ней только глупую красную толстовку, разрезанную посередине.       Она уже не хотела быть взрослой. Она хотела домой. И зачем она только села в его машину?       На третий раз ей было уже не так больно. Тело как будто отключилось, и она просто безучастно смотрела на свои покрытые кровью и синяками дрожащие бёдра, невольно выстанывая сорванным голосом тихие отчаянные стоны. Браун смотрела ему в красивое лицо, и ей казалось, что его хриплое сбитое дыхание больше похоже на рычание волка.       Вдруг он покинул её, выпрямившись, и стал быстро приводить себя в порядок, натягивая снятые вещи, а ей не хотелось двигать даже кончиками пальцев. Финн завёл машину и тронулся с места, постоянно оглядываясь на неё, безвольно лежащую на заднем сидении, через плечо. Его автомобиль сыто урчал мотором, разрывая ночной туман.       Когда они куда-то приехали и парень вдруг принёс из багажника моток толстой верёвки, Милли поняла, что это конец. Она попыталась убедить его оставить её в живых, но он лишь сдавленно извинился и накинул на её истерзанную его же губами шею удавку. Финн душил её, а она отчаянно и жадно пыталась вдохнуть, цепляясь пальцами за врезавшуюся в нежную кожу грубую верёвку.       Не о такой взрослой жизни она мечтала по ночам, зарываясь лицом в подушку.       Он скинул её бездыханное использованное тело в старую сточную канаву за городом, воровато оглядываясь по сторонам. Ему было немного жаль её, ведь она и правда была так юна, красива и невинна, но жизнь есть жизнь, и ей просто не стоило разговаривать с незнакомцем…