Издержки судьбы

Эмма уже пятый раз за день открывала холодильник, словно надеясь, что там что-то появится. Но всё, что было на полках — батон черствого хлеба и вчерашние макароны. — Да уж, весело живем, — пробубнила она себе под нос. — Эй, Реджина! — девушка отвлеклась от книги. — Надо что-то купить поесть, пойдешь со мной? Хотя бы будешь знать, где ближайший супермаркет. — Да, хорошо.

* * *

Длинные ряды товаров поневоле навевали воспоминания о привычной Свон схеме — хватай, прячь и сливайся с толпой. Эмма уже давно не занималась воровством — не было такой, как раньше, нужды. Но воспоминания о тех временах навсегда остались с ней. Её спутница задумчиво осматривала крупные красные яблоки во фруктовом отделе. — Возьми, если хочешь, — пожала плечами Эмма. — Может, испечем пирог? — предложила Реджина, пригладив волосы, слегка растрепавшиеся от ветра на улице. — Думаешь, я умею? — усмехнулась Свон. Некому было научить ее такому, а сейчас девушку уже не интересовало подобное — купила какую-нибудь гадость в магазине, и ужин готов. — Я умею, — произнесла Реджина. — Сестра в детстве научила, — зачем-то добавила она после короткой паузы с почти неразличимой горечью в голосе. — Хочешь, научу? На самом деле Эмме было глубоко плевать на свои кулинарные навыки. Но появился неплохой шанс сблизиться с Реджиной. Голд не сказал, что конкретно нужно сделать. Вернуть девушку домой, но не уточнил, каким способом. Показать ей, как тут плохо, (с этим Эмма, судя по всему, пока неплохо справлялась) чтобы она поняла, как хорошо дома? Мягко и осторожно, как сраный школьный психолог, объяснять, почему надо слушать маму и не гулять после десяти вечера? Чего он хочет? Она пыталась уточнить, звонила ему, писала смс, оставляла сообщения. Он в упор не отвечал. И пока работа не будет сделана — не ответит, об этом Эмма знала. Одно из его дебильных правил. В супермаркете они набрали много. Даже слишком много — вдвоем едва дотащили все это до дома. На кассе Эмма даже засомневалась насчет того, хватит ли у неё денег. Голд всё же перевел ей пару сотен долларов на счет, так что хватило. Холодильник и кухонные шкафчики со сломанными дверками были забиты едой на три месяца вперед. — Может, ну этот пирог? — сказала Эмма, плюхнувшись на диван с пачкой чипсов, — Смотри, сколько всего есть. Это снова напомнило ей сцену из юности. Когда они с Лилли, наворовав всего и не попавшись, залезали в заброшенные дома и сидели там, поглощая награбленное. Разговаривая и смеясь с набитым ртом, давились газировкой и сэндвичами. Будто ели в последний раз. — Да, — выдохнула Реджина, усаживаясь рядом. — Не сегодня. Эмма дотянулась до пульта на столике и включила телевизор. За окном уже стемнело, и комната освещалась только цветными отблесками экрана. Реджина сидела на самом краю, поджав под себя ноги. Она все будто хотела что-то сказать, но никак не решалась. Продолжала вести себя чуть отстраненно. Шел фильм. Судя по всему, какая-то комедия. Главному герою изменила жена, а потом умер отец, и ему приходится ехать черт знает куда к своей сумасшедшей родне на похороны. Избитый сюжет про важность теплых семейных отношений, к которым герой, в конечном итоге, придет. Задумка стара, как мир. И все помирятся, отпустят еще пару глупых шуточек, и будут жить долго и счастливо. Обнимутся и устроят семейный ужин с пенопластовой индейкой. Жаль, что в жизни так не бывает. Что все решается не так просто и не выглядит так по-голливудски смешно. У Эммы уже слипались глаза, голова стала невыносимо тяжелой, и Свон сама не заметила, как провалилась в беспокойный сон. — Спасибо, — послышалось откуда-то издалека, и она даже не поняла, сон то был или отголоски меркнущей реальности, — Спасибо, Эмма.

* * *

Её разбудил приятный сладковатый запах, витающий в воздухе. Стойкий аромат яблок и едва уловимый ванили. Свон с трудом разлепила глаза и оглядела комнату. Она поднялась на локтях, жмурясь от дневного света. Шторы оказались раздвинуты, и солнце слепило глаза. На кухне гремела посуда. Девушка села на диване и обернулась на источник звука. Реджина уже встала и, судя по тому, что уже доставала из духовки пирог, который испекла-таки, встала сравнительно давно. — Вау, — только и смогла произнести Эмма, — Не стоило. — Это в знак благодарности, — объяснила Реджина, — Не знаю, куда бы я делась, если бы ты меня не впустила. — Да ладно, — усмехнулась она, — Можно подумать, я жизнь тебе спасла. — У меня скоро будут деньги, — перевела тему брюнетка, — Я нашла работу. — Какую? Свон уселась за стол, который, кстати, был вымыт (судя по его состоянию — впервые с момента покупки). Реджина опустилась напротив, отрезая от пирога небольшой кусок. Нож был тупым, и это оказалось не так-то просто сделать. — Буду работать няней у одной женщины. — Ты любишь детей? — Свон снова была удивлена. — Не особо, но выбирать не приходится, — усмехнулась девушка. — Да, никогда не приходится, — согласилась Эмма. Дальше они завтракали молча. Реджина явно была обучена этикету с детства — так аккуратно она отрезала ножом небольшие кусочки, нанизывала на вилку и отправляла в рот. Не чавкая и не болтая с набитым ртом. Все в лучших традициях истинных леди. Эмме даже стало неловко. Может, это и к лучшему, так даже проще. Она ожидала самого типичного бунтующего подростка, а получила воспитанную, скромную, да и к тому же хозяйственную соседку, которая и завтраком накормит, и стол помоет, и спорить не будет. Отлично. Хотя бы не будет доставлять неприятностей.

* * *

Вскоре Эмма, конечно, поняла, что Реджина приехала не на учебу вовсе. Пришлось сказать правду — убежала из дома. Свон на это только грустно усмехнулась, и больше они не поднимали эту тему. Она иногда отвозила Реджину в квартиру той женщины, у которой она нашла работу. Денег она платила совсем немного, но этого бы хватило, чтобы оплатить аренду (они с Эммой теперь делили эту плату пополам) и купить что-нибудь поесть. Девушка еще откладывала какую-то незначительную часть денег — говорила, что хочет накопить хоть сколько-нибудь и уехать подальше, на другой конец страны, чтобы начать жизнь заново. Ингрид, так звали ту самую женщину, почему-то показалась Эмме очень строгой. От того ли, что лицом смахивала на директрису одного из приютов, где ей приходилось жить, или потому, что была выше почти на голову. Она оценивающим взглядом оглядела Эмму, которая зачем-то решила подняться к ней вместе с Реджиной, они обменялись словами приветствия и на этом их знакомство завершилось. Реджина сказала, что Ингрид — хороший человек. Свон спорить не стала. Эмма тоже, к слову, пыталась найти заработок. Лишних денег не бывает, да и нужно чем-то заниматься. Свон чувствовала себя неловко, просиживая целыми днями дома, пока Реджина в поте лица зарабатывала на жизнь. Но здесь нужно образование, там её не возьмут, тут она уже была… Они возвращались домой поздно вечером. Ингрид задержалась на работе, соответственно, Реджина тоже. Она передавала детей прямо ей в руки и только тогда могла спокойно уйти. Эмма не особо понимала, правда, зачем им нужна нянька? Одной из сестер было где-то лет пятнадцать, второй чуть поменьше. Они и правда не могут о себе позаботиться? Эмме с юных лет приходилось отвечать самой за себя. Она была сама себе предоставлена, и никому не было дела до того, почистила ли она зубы перед сном и решила ли задание по математике. — Над Эльзой издеваются в школе, — произнесла Реджина, когда автомобиль начал движение по ночным улицам города. — С чего ты взяла? — спросила Эмма, повернув голову. — Ингрид сказала, — вздохнула она, — Сегодня с лестницы толкнули, она разбила колени. А недавно украли доклад по естествознанию и сожгли. Над тобой издевались когда-нибудь? — Всегда почти. Все, кому не лень, — пожала плечами Эмма. — В приютах таких не любят. Я была… ну знаешь, слабачкой. — Никогда бы не подумала. — Ну, потом я кое-кого встретила, и через какое-то время про меня уже и говорить боялись, — усмехнулась Свон. — Нельзя давать никому повода. — Да, наверное, ты права, — она выдержала небольшую паузу, — Мою сестру тоже гнобили. — За что? — Не знаю. Она не рассказывала никогда. Просто выбрали себе мишень и отыгрывались на ней. — Ты постоянно про неё говоришь, — заметила Эмма, — Где она сейчас? Неприятный холодок пробежал по спине Реджины, и её покоробило. — Уехала учиться. — отчеканила она заученный ответ, — Мы мало общаемся. «Если кто спросит — она уехала. Ни слова про побег. Никому ни слова» — звучали в ушах слова матери. В голове всплыл её образ. Красное. Красная, как кровь, помада. Красное вечернее платье. Красные царапины на руках и лице от её ногтей, покрытых красным лаком, случайно оставленные в порыве гнева. — Хэй, все нормально? — спросила Эмма, заметив, что Реджина изменилась в лице. — Да, я просто задумалась, — она выдавила из себя слабую улыбку, и блондинка одними губами улыбнулась в ответ, явно почуяв что-то неладное.

* * *

Так прошла неделя, другая, почти уже месяц. Киллиан сначала истерил, как маленькая девочка, что Эмма делает всё сама, а его в игру не берет, но потом согласился с тем, что Голд об этом не знает, и в конце он всё равно получит свои обещанные деньги. Порой эта странноватая юная брюнетка забавляла Свон. Забавляла тем, как полным восторга взглядом изучала высотные здания, что едва ли встречались в ее родном городке, забавляла своим полным неумением пользоваться банкоматом, своей детской любовью к клубничному мороженному и мятным леденцам. Боязнью толпы, машин, громких звуков. — Скучаешь по дому? — спросила Эмма как-то утром, вываливая из сковороды на тарелку не особо эстетично выглядевшую яичницу с беконом. — Нет. — резко ответила Реджина, сжав руками кружку чая и спрятав в ней взгляд, — В смысле, не знаю. Не то чтобы совсем не скучаю, просто… — Эй, — она легко коснулась её руки, садясь напротив, — Если что — в этом ничего стыдного нет. Девушка замолчала на несколько секунд, но все же ответила, подняв глаза, уже почти уверенно, не сомневаясь: — Нет, не скучаю. — Видимо, не очень хорошо там было, — пожала плечами Эмма. — Да уж, — она грустно усмехнулась. — Родители строгие что ли? — Не знаю, наверное, — она вздохнула, — Может, я все делаю неправильно. У нас с матерью отношения так себе. Всегда были. А потом папа умер, появился этот… — Отчим? — предположила Свон. — Да. Он мудак. — быстро произнесла девушка, а после добавила чуть тише: — Я поэтому и сбежала. Внутри что-то кольнуло, когда Эмма вспомнила синяки на запястьях Реджины, которые она заметила в первый день их знакомства, но значения не придала. Он её бил. Такую хрупкую и беззащитную. Картинка так четко прорисовывалась в голове, словно кинолента. Высокий мужик с большими жилистыми руками нависает над Реджиной, зажатой в угол. Ей никуда не уйти, спасения нет. Она зовет на помощь, её крик эхом проносится по дому, но никто не услышит. Никто не придет. Он ударяет её, наотмашь бьет по лицу. Потом еще раз. Свон тряхнула головой, отгоняя прочь стоящую перед глазами картину. Он смел оставлять черные отметины синяков на её коже. Он смел к ней прикасаться. К этой хрупкой беззащитной девушке. От этой мысли сразу же захотелось пойти и набить морду её отчиму, кем бы он там ни был. Хоть сраным президентом. — У меня тоже такой был, — произнесла Эмма, пытаясь поддержать не очень приятную, но все же знакомую им обеим тему разговора, — Ну, одна семья из тех, что меня удочеряла. — Тебя удочеряли несколько раз? — удивилась Реджина. — Четыре раза, да, — она понимала её удивление, много кто задавал ей этот вопрос, — Первые опекуны отказались через полтора года, когда зачали собственного малыша. Вторые погибли, остальные по разным причинам вернули в приют. Не повезло, в общем. — Ну, все-таки семья — это важно, я думаю, — сама не понимая, к чему, произнесла Реджина, — Но иногда… иногда предают самые дорогие. Это хуже всего, да? — Смотря что ты называешь семьей. Людей, держащихся друг за друга и заботящихся друг о друге или… — Эмма сделала короткую паузу, — Или родителей, которым было плевать. — Так ты оказалась в приюте? Она не любила об этом говорить. Слишком болезненная тема, неприятно скребущаяся в самые тайные двери её памяти, заставляющая вновь пробудить дремлющие внутри детские обиды, которые Эмма, кажется, копила с самого своего рождения. Но решила, что если будет откровенной, Реджина тоже раскроется ей. И станет проще им обеим. — Родители бросили меня в канаве у дороги. Миллс сочувствующе кивнула и, сложив руки в замок, снова опустила взгляд. Будто раздумывая. — Я не ненавижу мою мать, — прозвучало из ее уст снова странно и не по ситуации, — Правда, нет. Она не ужасна. Просто… просто такой человек. Но она ведь моя мать, так что… Эмма громко усмехнулась, чем вызвала непонимающий взгляд Реджины. Она со звоном опустила на стол вилку и подалась вперед, приподнявшись со стула. — Слушай, если она позволяла ему издеваться над тобой — не стоит снимать с неё вины. Любить родителей только за то, что они тебя зачали — глупость. Взять хоть моих, — она уселась обратно, —Они должны заслужить любовь, как и любой другой человек в твоей жизни. — Ты ненавидишь своих родителей? — осторожно поинтересовалась Реджина, хотя ответ казался ей очевидным. — Нет, — ответила Свон. И это было действительно так. Даже жгучая обида постепенно сгладилась, хоть время и не лечит. — Правда, может у них и была причина. Но могли хоть до больницы потрудиться довезти. Если бы не какие-то дети, играющие поблизости, я бы тут сейчас не сидела. — Может это даже к лучшему, — Эмма непонимающе взглянула на Реджину, но она поспешила объяснить свои слова. — Моя мать постоянно была мной недовольна, а когда умер папа — жизнь будто кончилась. Моя… — девушка нервно сглотнула, — моя сестра. Она пропала, и мама почти не искала её. Ей было наплевать. Нет, я знала, что она любит меня чуть больше. Младших вообще обычно любят сильнее — это факт, но что так… Отчим издевался над Зелиной, и она сбежала. И не вернулась. Из-за них. Если раньше Георг «делил» наказание между нами двумя, то теперь все стало выливаться на меня. А мать ничего не делала, ничего! Стояла и смотрела! Она попыталась перевести дух, резко замолчав. К горлу подступил ком, а глаза защипало от подступающих слез. Глупо было начинать говорить об этом. Не стоило вновь раскрывать всю свою историю человеку, кто проявил хоть каплю внимания и интереса. В который раз на те же грабли. Все, что она скажет, может потом обернуться против неё. Нельзя быть такой глупой. Такой слабой. Нельзя. Да, так бы и сказала мать. Точно так. Слёзы, которые Реджина героически пыталась сдерживать, все же полились из глаз, оставляя на щеках мокрые дорожки. Она всхлипнула и спрятала лицо в ладонях. Хотелось провалиться сквозь землю. Потому что слабой быть нельзя. Потому что все слезы нужно оставить для подушки. Потому что никто не должен ни о чем знать. — Хэй, — Эмма легко коснулась её плеча, почти невесомо, будто боясь причинить боль. — Ты всё правильно сделала. Она ненавидела, когда к ней прикасались. Когда нарушали личное пространство. Когда кто-то видел её слёзы. Но ей не хотелось отталкивать Эмму, только не сейчас. Хотелось, чтобы её пожалели. Обняли и погладили по голове. Как в детстве делал отец, когда она падала с велосипеда и разбивала колени, или была обижена соседскими детьми. Но Эмма никогда не умела утешать людей. Её максимум — ободряюще похлопать по плечу и предложить вместе «залить» горе в ближайшем баре. Она не знала особенных утешающих слов, не умела намеренно уходить от больной темы и задавать отвлекающие вопросы, как это любят делать врачи. Не любила стоять и смотреть, как люди рыдают. Присутствовать при разного рода истериках и срывах. И не допускала подобного со своей стороны, чтобы другие не чувствовали себя так, будто это их вина. И поэтому просто тихо ушла, проведя рукой по плечу Реджины и закинув в раковину тарелку с недоеденным завтраком. Оставив девушку в одиночестве. Может, так ей будет лучше. Может, им обеим. Но если все сказанное Реджиной в порыве чувств — правда, Эмма не может позволить ей вернуться домой. Не имеет права.

* * *

В городе господствовала холодная зима. Она уже обдала Бостон своим ледяным дыханием, и на голых деревьях появился слой пушистого инея. Хлопья снега, кружась, плавно опускались на землю, крыши и прохожих, усердно кутающихся в шарфы и воротники. Снег оставался в их волосах сединой. Осенний запах гниющей листвы сменился сладковатым ароматом мороза. Темнело рано, и из-за этого постоянно хотелось спать. Эмма, стоя в тусклом свете уличного фонаря, докуривала третью сигарету. Она нервно переминалась с ноги на ногу, дожидаясь, пока смена Руби закончится. Вернее, она закончилась уже минут пять назад, и осталось дождаться, пока подруга соберется и выйдет. Ей не с кем больше было обсудить все, что накопилось. Эмма никогда не была сентиментальна. Ей ли думать о чужих драмах и проблемах, когда своих по горло, так, что не может разгрести уже несколько лет. Но так нельзя. Ей не позволяла совесть и почему-то было не все равно на дальнейшую судьбу Реджины. Всего лишь юной девчонки, с которой жизнь очень подло обошлась. Как и со всеми нами — никто не бывает полностью, безоговорочно счастлив. У всех есть шрамы и дурные воспоминания, не дающие спать по ночам. Из дверей кафе выпорхнула Руби, поправляя пояс на красном пальто с черными вставками. Она завертела головой, пытаясь найти ожидающую её Эмму. — Привет, — произнесла она с улыбкой, подходя ближе, — Прости, что я долго. Давно тут стоишь? — Нет, — солгала она, сунув замерзшие руки в карманы, — Минуты три. Ладно, идем, — она кивнула на свой автомобиль, припаркованный неподалеку, — Мне нужно выпить, и кое-что обсудить. Они приехали в забытый богом бар, где часто сидели раньше после работы. Когда у Эммы была работа. Здесь она любила напиваться — поэтому работы больше нет. И Руби слушала её, вновь оплатив подруге «Маргариту» и махнув рукой, когда та попыталась отказаться ввиду долгов. С Руби было совсем другое, не так, как с Лили. Нет, не классическая женская дружба а-ля совместный шоппинг и походы в салоны красоты, но нечто абсолютно иное, не похожее на их непонятные отношения со старой подругой. Эмма давно заметила, что ведет себя с ними абсолютно по-разному. В присутствии Руби она даже ругается меньше и старается не напиваться в хлам, чтобы не потерять контроль, хотя знают они друг друга уже сравнительно давно. Даже красится по полтора часа, как истинная леди, перед встречей с ней, чтоб не выделяться на фоне ухоженной хорошенькой Руби. С Лили же Эмма могла быть собой. Наверное, собой. Потому что Свон уже и забыла, какая из всех масок, что приходилось, и до сих пор приходится ей менять, является ее настоящим лицом. Слишком много пришлось притворяться, и в итоге Эмма вовсе потеряла себя. Она кто угодно — сиротка, экс-бармен в «Sandy and Clark», судимая (как клеймо на всю жизнь), лесбиянка, «та мразь, что разбила мне нос», но не Эмма Свон, которой когда-то невозможно давно была. И Руби слушала. Просто внимательно слушала, ловила каждое слово, подперев рукой голову и не сводя с Эммы глаз. Потому что ей было не все равно. — Не знаю, что мне делать, — закончила Эмма, вздохнув и отхлебнув из своего бокала приличный глоток, — Если кину Голда — мне пиздец. Не было похоже на то, чтобы она выдумывала, чтоб вызвать к себе жалость, — рассуждала Свон, пока Руби молчала, переваривая всю вылитую на неё информацию, — Буду себя всю оставшуюся жизнь ненавидеть, если позволю домой вернуться. Блять, — она с досадой стукнула рукой по барной стойке, но никто даже не обратил внимания, — Да я даже не знаю, как ее туда вернуть. А теперь и не буду. К черту. — Слушай, — наконец произнесла Руби, выпрямившись, — Ты ведь знаешь Голда. Я не хочу, чтобы ты рисковала. — Он меня в порошок сотрет, я знаю, — отмахнулась она, будто это вовсе не важно, — Знаешь, что меня больше всего волнует? Какое ему дело до этой девчонки? С чего он так зациклился на ней? — Может, дочка подруги хорошей, или там… — Да нет! — перебила Эмма, — Он на ней будто помешан! Ты бы слышала, как он нам с Киллианом о ней рассказывал! — Киллиан чудной такой, кстати. Помнишь, вы с ним ко мне в кафе перекусить зашли? Так когда ты отошла, он попросил меня тебе намекнуть, что ты ему нравишься, — Руби прыснула, — Как школьник, ей богу. — Он только под ногами путается, — Эмма залпом допила оставшееся содержимое стакана, и поднялась с места, пошатнувшись. — Я поеду. — Ты не слишком пьяная? — обеспокоенно спросила Руби, гоняя туда-сюда маслину в своем бокале. — Наверное, — слабо улыбнулась она, — Может быть. Обычно, чтобы Эмма опьянела, ей нужно было выпить неимоверно много. Но не в этот раз — две «Маргариты» и пиво сделали свое дело. Лили шутила, что у неё уже иммунитет к алкоголю. Если кому об этом и шутить — точно не ей, думала Свон, но все равно смеялась. Потому что не хотела ее обидеть. Путь домой почему-то показался бесконечно долгим. Хотя доехать тут минут сорок, да и пробки Руби удачно объехала. Время уже шло к двенадцати, когда Свон наконец открыла входную дверь своим ключом, чтобы не будить Реджину, которая в такое время обычно уже спала. Эмма тихо разулась и сняла куртку, не включая свет, и проследовала к своему матрасу. Однако обнаружила, что он отнюдь не пуст. Там спала Реджина. Обычно Эмма буквально заставляла ту ложиться на диван, хотя соседке было неловко, но сейчас, воспользовавшись ее отсутствием, она заняла это столь желанное место. Эмма, улыбнувшись, покачала головой. Реджина всегда спала неспокойно. Часто дергалась, что-то бормотала, всхлипывала. Как и сейчас. Её ресницы дрожали, а лицо было напряжено. Темно-каштановые волосы в полумраке казались почти черными. Она непозволительно долго смотрела на неё, будто любуясь. Свон бы оставила её лежать здесь, раз ей так этого хочется, но на улице зима, а отопление на этой неделе отключили. Поэтому дома было адски холодно, тем более на полу, по которому тянулся жуткий сквозняк. Эмма опустилась на корточки рядом с матрасом, и уперлась рукой в пол, чтобы случайно не упасть. — Реджина! — шепнула она, положив руку ей на плечо и слегка встряхнув, — Реджина! Девушка тут же резко распахнула карие глаза, будто испугавшись, но увидев перед собой Эмму успокоилась и выдохнула. Свон включила настольную лампу, и Реджина зажмурилась от яркого света, протирая заспанные глаза руками. — Уже утро? — шепотом спросила она, глядя в окно, за которым была лишь темнота и мигающие огни города. — Нет, — тоже шепотом ответила Эмма, они обе словно боялись кого-то разбудить, — Ложись на диван. На полу холодно. — Нет, лучше ты, — она снова зевнула, — Я и так всегда там сплю, мне уже неловко. — Я сама решу, — отрезала Эмма. — Мы платим аренду на двоих. Я буду спать здесь. — Нет. — Да. — Тогда мы обе ляжем на чертов диван, — неожиданно для самой себя выдала Эмма, и они обе замолчали. — Но… — Да, так и будет, — победно произнесла Свон, а после поднялась с пола и принялась стягивать с себя джинсы, — Можешь ложиться. Эмма увидела, как Реджина смутилась и отвернулась. Её щеки покраснели. Зато они нашли компромисс, но не похоже, чтобы та была этому рада. Она обошла диван вокруг, пытаясь понять, как он раскладывается. Потом еще раз. Но так и не поняла. Эмма сняла свитер, сменив его на белую спальную майку, а после расстегнула под ней лифчик и отправила его в шкаф. — А… Как его разложить? — несмело поинтересовалась Реджина. — Не знаю, — она с невинной улыбкой пожала плечами, — Ни разу этого не делала. — Но как… — Не волнуйся, мне места хватит, — успокоила Эмма, резко плюхнувшись на диван, который под ней страдальчески скрипнул, и накрылась сверху пледом. Она отвернулась к спинке, подложив под голову руку, тем самым оставляя подушку Реджине. Соседка нерешительно опустилась рядом спиной к ней, все еще замотанная в одеяло, и отодвинулась от Эммы на максимально возможное расстояние, так, что почти падала. Свон закатила глаза и подавила вздох. Спать не хотелось, а недавно выпитый алкоголь все еще давал о себе знать. Эмма развернулась, чуть не столкнув Реджину с тесного дивана, и легла так, что теперь дышала ей прямо в шею. Её забавляла эта ситуация. — Упадешь же, — прошептала Эмма ей на ухо, горячим дыханием обжигая кожу, — Я не кусаюсь, придвинься ближе. Реджина не отреагировала, но спустя полминуты действительно придвинулась. Почти вплотную. И единственное, что разделяло их тела — слой теплых одеял. Эмма улыбнулась, ощутив, как тело Реджины расслабилось. И тогда Свон позволила себе непростительную дерзость, за которую, возможно, возненавидит себя с утра. Она вытащила из-под одеяла руку и слабо обняла Реджину, опасаясь, что та проснется, вскочит, сбежит от неё. Но та продолжала спать, или, скорее, делать вид, что спит. Эмма уткнулась в её густые темные волосы. Не хотелось больше думать и принимать важных решений. Не сегодня.