Издержки судьбы

You’ll never know the psychopath sitting next to you You’ll never know the murderer sitting next to you* ©

Есть люди, из уст которых все слова звучат иначе, чем из уст любого другого. Увереннее. Правдивее. Глядя в глаза которых, ты понимаешь — этому человеку можно доверить что угодно, даже свою жизнь. Объятия которых дарят покой, закрывают прочным панцирем от любой опасности, от целого мира с его страшными чудесами. Прикосновения которых ощущать лучше, чем легкий летний ветер, чем лучи майского солнца на коже. Такой была Эмма. Реджина, сколько помнит себя, ненавидела прикосновения. Терпеть не могла любое вмешательство в личное пространство. Позволяла до себя дотрагиваться лишь тогда, когда была мертвецки пьяна. Когда словно во сне, в вязком белом тумане длинные и холодные пальцы Круэллы снова забирались под узкую юбку, гладили спину, сжимали бедра. Алая помада оставалась на щеках, шее, груди — утром не смоешь. Её касания были почти болезненными. Били током, поцелуи будто ножом резали нежную кожу. Её касания были пустыми. Как и она сама. Высокий силуэт в сизом дыму опьянения, рассеивающийся вместе с ним же, стоит утру вступить в свои права. Прикосновения матери давно не вызывали почти никаких эмоций. Руки, затянутые в черные перчатки, сжимали запястье до боли и тянули за собой прямо с улицы. Тащили в ванную, толкали, включали ледяную воду. Размазывая по лицу подводку и тушь, мать била ее по щекам, пытаясь привести в чувства. Реджина блевала на пол дешевым пивом, так опрометчиво намешанным с джином. Кора что-то кричала сквозь вакуум и звон в ушах. Её прикосновения каждый день раздражали все больше и больше. Георг давно не старался бить там, где не видно. Так обычно делают те, кто не хочет, чтобы другие хоть что-то заподозрили. Нет, он не хотел, но в припадках ярости едва ли мог рассчитывать силу и цель удара. Невозможно даже дышать, невозможно шевелиться. Хочется выть от боли во всем теле. Мать неловко суетится вокруг — все опять зашло слишком далеко. До этого он ни разу не бил ногами. Теперь возьмет на заметку. Мать трясет за плечи, говорит что-то неразборчивое. Но её прикосновения лишь раздражают. Прикосновения Зелины она почти уже забыла. Помнит только, что её руки были теплыми и нежными, пахли гуашью. Они обнимали её столько раз, столько раз проводили по темным волосам, лаская и утешая. Она сидит на полу рядом, и Реджина всем телом вжимается в неё, рыдая как последняя умалишенная. Всхлипывая, умоляет не уезжать, умоляет остаться. Цепляется за медные кудри, за подол длинного пестрого платья почти что в пол. Но Зелина выпархивает, словно яркая бабочка, из парадных дверей особняка, скрываясь в густой темноте холодного февральского вечера. Не оборачиваясь, убегает, чтобы никогда уже не вернуться. А касания Эммы… Говорили о многом красноречивее любых слов. Хоть сама Эмма Свон и была достаточно скупа в проявлении эмоций, Реджина жадно ловила каждое прикосновение. Почему? Она сама не знала. Просто это давало ей хоть какую-то опору под ногами именно в тот момент, когда внизу была лишь пропасть. Эмма казалась Миллс удивительной. Особенно в те моменты, когда она, как обычно, за совместным завтраком, ставшим уже традицией, рассказывала отрывки из собственной биографии. Порой забавные, порой даже пугающие. Лишь одно слегка смущало. Эти клочки информации никак не хотели складываться воедино: слишком много было несостыковок и недостающих паззлов. Свон будто постоянно о чем-то намеренно умалчивала. Тем не менее, почему-то сейчас Эмма была самым близким человеком в чужом незнакомом городе. Именно к ней прижималась в поисках утешения Реджина, не сдерживая слезы, в тот момент, когда Лили приоткрыла завесу тайны о пропаже Зелины. Миллс с трепетом ждала редких касаний Эммы, ждала, что та погладит ее по голове и прошепчет ей, что всё хорошо. Сама себя не узнавая, она крепко сжимала в тонких пальцах куртку Свон, испытывая неизвестное доселе желание быть уязвимой. Раньше девушка всегда хотела независимости: когда Георг мрачно, тяжелым взглядом, полным равнодушного презрения, смотрел на нее, когда мать открыто смеялась над ее мечтами, когда эти мечты рушились, словно карточный домик, подчиняясь урагану. Теперь же ей хотелось быть слабой. Такой, чтобы кто-то сильный подбадривал ее одной лишь полуулыбкой. Нет, не кто-то. Эмма.

* * *

Лили не объявилась ни на следующий день, ни через неделю. Её не было ни дома, ни в барах и клубах, где она любила ошиваться (Руби и Эмма объездили все по два-три раза), ни на работе, которой она, как внезапно оказалось, лишилась еще в прошлом месяце. Телефон вне зоны доступа, и черт знает, что там у неё в голове, и куда она на этот раз исчезла. Лили любила исчезать. Будто бы просто так развлекалась — могла, никому ничего не сказав, взять и рвануть одна на другой конец штата, а потом вернуться через месяц и, как ни в чем не бывало, позвать Эмму выпить. Ни о ком не думала, а особенно о Руби, которая как какая-то заботливая мамочка вечно за всех волнуется. Объявления о пропаже Зелины все же расклеили — лишним не будет, справедливо решили девушки. Вдруг еще кто-то её знает или видел. Кто-то, кто потом внезапно не исчезнет, дав ложную надежду. А Эмма злилась. Реджина видела это каждый день. То, как она сжимала кулаки так, что пальцы белели, опять и опять набирая номер непутевой подруги. Как нервно перебирала вслух все места, куда та могла отправиться, сидя за столом на кухне. Подперев голову рукой, Свон что-то бормотала себе под нос. И все повторяла изо дня в день: «Я её найду. И Лили, и твою сестру. Только подожди». Реджина верила. Молча кивала, поджав губы, и послушно ждала. Только все понять не могла — почему для Эммы это настолько важно? Каждый ли раз, когда Лили так внезапно пропадала, она вела себя так же? Бесилась от своей беспомощности, ни минуты не сидела на месте, спала по три часа в день и все куда-то бегала, кому-то звонила, вслух и с чувством ругалась не то на саму себя, не то на кого-то неизвестного сверху. Нарезала по кухне круги, хватаясь за голову. Её будто мучило что-то. Что-то, о чем она ни с кем не говорила. Отмалчивалась, отмахивалась — как всегда.

* * *

Эмма в полудреме лежала на диване, слушая будто постепенно удаляющийся шум, исходивший с экрана включенного телевизора и не дающий тишине завладеть помещением. Реджина смотрела какую-то документалку про Марлен Дитрих, но вскоре заскучала и куда-то ушла, решив не будить Эмму, притворяющуюся спящей уже полчаса, и предварительно накрыв её пледом. Но почему-то телевизор не выключила. Впрочем, он и не мешал. Железная входная дверь громко хлопнула, ключи два раза повернулись в замочной скважине, и вновь стало слышно лишь бормотание людей на экране. «Марлен распахивает двери своего дома перед беженцами и эмигрантами, с которыми встречалась в Париже. Она говорит на их языке, готовит для них немецкие и французские блюда и создает для них иллюзию довоенной Европы. Один из них вызывает в ней особый интерес и пробуждает страсть» — вещает приятный женский голос, пока на экране, который Эмма смутно видит одним глазом, мелькают черно-белые фотографии красивой светловолосой женщины с тонкими бровями, везде находящейся в окружении каких-то людей. В дверь вдруг постучали. Как-то нерешительно, очень робко. Будто специально не желая, чтобы стук был услышан. Эмма, не вставая, но окончательно открыв глаза, начала перебирать в голове все варианты. У Реджины есть ключи, Руби сначала обязательно звонит. А больше прийти некому. Не Голд же заявился собственной персоной. Лили. Остается Лили. Эта мысль окончательно пробудила Эмму, срывая пелену дремы с сознания. Свон резко встала, от чего вдруг потемнело в глазах, и появилось ощущение, что она сейчас упадет обратно. Она быстрым шагом направилась открывать, надеясь, что Лили, или кто бы там ни был, еще не ушел. — Кто это? — спрашивает Свон, предварительно прочистив горло. Тишина. Эмма отодвигает задвижку и приоткрывает дверь. На пороге стоит она. Лили. Жалкое зрелище. Стоит, опустив голову. Её волосы спутанные и сальные, а высокие черные ботинки перепачканы в уличной грязи. Она поднимает глаза, под которыми красуются разводы туши. Глаза красные то ли от шмали, то ли от бессонных ночей, то ли от слез. Эмма не понимает. Главное, чтоб не от всего разом. — Думаю, Эмма… — начинает она тихо и нерешительно, совсем не в своей манере, — Думаю, я должна что-то рассказать. Свон, еще раз оглядев подругу, отошла в сторону, пропуская Лили в квартиру. Девушка, обхватив себя руками, вошла. Стянула ботинки, повесила куртку на вешалку, оставшись в черном свитере с высоким воротом и грязных светло-синих джинсах. Эмма кивнула в сторону кухни. — Можешь начинать. Какого хрена произошло? — строго спросила Свон, давая понять, что ответ нужен прямо сейчас. Лили села за стол, положив руки на колени. Она тряхнула головой. — Всё сложно, — произнесла она, — Но я должна рассказать. Когда Реджина вернется? — Не знаю. — Ладно, — вздохнула Лили, — Всё дело в Голде. Ты помнишь Кэрри? Эмма задумалась. — Кэрри которая Дженсен? Или которая цветочница? — Ни та и не другая. Кэрри Хартманн, — она снова тряхнула головой, прикрыв глаза, и поморщилась будто от боли, — Кэсси. Кассандра. — А-а, да, помню. Она разве не уехала куда-то в Европу или… — Нет. — резко прервала её Лили, — Не уехала, Эмма.

* * *

Тогда они с Эммой и Кэрри еще работали на Голда. Свон сломала руку в какой-то пьяной драке и лежала дома под строгим присмотром Руби, которой было глубоко все равно на её дела и в частности на поручения Голда по поводу доставки куда-то какой-то неизвестной дряни. А у Лили не было никакого желания тащиться на другой конец штата, да еще и в одиночку. Не то чтобы она не любила одиночество и проводить время в компании самой себя, но можно ведь помереть со скуки за несколько дней дороги, когда не с кем даже поболтать о летних пейзажах за окном и обсудить новости, что вещает диктор по радио. Или так она внушала себе, когда появилась возможность взять с собой Кэрри, не Эмму. На самом деле, Кэрри звали Кассандрой. Но Лили постоянно путалась, вместо «Кэсси» говоря «Кэрри», и той вскоре пришлось с этим смириться. Кэрри была невысокого роста, почти на две головы ниже Лили. Русые короткостриженные волосы были всегда растрепаны, а синие глаза неаккуратно подведены черным карандашом. Кэрри говорила с немецким акцентом, и говорила очень много, особенно когда волновалась. Да, лето выдалось жарким, даже слишком жарким. Черный автомобиль нагревался на солнцепеке, и внутри было невыносимо душно, в разы хуже, чем на улице. Мухи влетали через раскрытые окна и остервенело бились в стекло, жужжа и врезаясь друг в друга, пока не падали замертво. Лили сунула пакет под заднее сиденье, бросила сверху черную ветровку, критически осмотрела и, махнув рукой, села за руль. Кэрри, изнывая от жары, сидела рядом в одной майке и коротких шортах. Она надвинула бейсболку на глаза и откинулась на спинку сиденья, забросив ноги на переднюю панель. Лили закатила глаза, но промолчала. Автомобиль начал движение по раскаленному асфальту.

* * *

Был поздний вечер, уже почти стемнело и стало немного прохладнее. Кэрри, не переносившая жару, порядком оживилась за последние полчаса, все трещала о том, как хочет улететь за океан, во Францию, а лучше в Германию. Или в Италию. Она перебирала все европейские страны, рассказывая о их плюсах и минусах. Хоть Лили и было глубоко все равно на территориальную целостность Великобритании и климат Португалии, она слушала, изредка кивая головой. Голос Кэрри был звонким и приятным слуху, будто пение какой-нибудь маленькой птички. Она и сама была похожа на птичку — такая легкая, хрупкая, маленькая. Такая юная и свежая, как морской бриз. — Тебе что-нибудь взять? — спросила Лили, останавливаясь возле крохотного магазинчика на заправке. — Да, возьми… — она на секунду задумалась, — Ой, я даже не знаю. Тут столько всего, наверное, есть. Я такая голодная! Лили вылезла наружу, расправляя плечи и устало потягиваясь. Как жалко, что Кэрри не умела водить — её даже заменить некому. Но Эмма всё равно не смогла бы сесть за руль, потому не о чем жалеть. И Эмма бы молчала всю дорогу, думая о своем. И выкурила бы все её сигареты, припрятанные в бардачке на черный день. Ожидания Кэрри не оправдались. В ассортименте была черствая выпечка, чипсы и луковые колечки, газировка, кофе, всякий несъедобный фастфуд. Ограничившись пачкой сигарет для себя и банкой колы для Кэрри, Лили потратила намного больше, чем рассчитывала. В таких магазинах все всегда продают втридорога, нагло пользуясь тем, что других вариантов у проезжающих мимо нет. — Доберемся до завтрашнего утра, — произнесла Лили, возвращаясь в автомобиль, — Надо остановиться где-то на ночь. — В мотеле? — Зачем? — она пожала плечами, — Где-нибудь на обочине.

* * *

Лили чувствовала ужасную усталость, но уснуть не могла. Она уже больше получаса лежала на заднем сиденье в одной неудобной позе, подложив руку под голову. Сон в упор не шел, в голову лезли странные пугающие мысли, от которых девушка морщилась, накрываясь с головой черной ветровкой. Кэрри сидела снаружи на капоте и курила, смотря по сторонам. Сверчки стрекотали слишком шумно, салон был слишком тесным, одежда неудобной, длинные волосы лезли в лицо. Лили резко откинула ветровку в сторону и вылезла наружу, в ночную прохладу. Кэрри обернулась. — Не спится? — спросила она. — Нет, — покачала головой Лили, доставая из пачки, что лежала на капоте, одну сигарету. Пейдж села рядом и закурила. Кэрри молчала, и это настораживало. И вдруг, совершенно неожиданно, выдала, предварительно набрав воздуха в легкие: — Как ты познакомилась с Эммой? — Со Свон? — переспросила Лили, будто в их окружении была еще какая-то Эмма. — Давным-давно, еще в приюте. Спасала её задницу от гомофобных уебков, — усмехнулась она. — Она хорошая, — произнесла Кэрри, пожав плечами, — И ты тоже. — Э-э… Спасибо? — Так странно, — девушка опустила глаза на тлеющую сигарету в своей руке, — Вы, выходит, самые близкие для меня люди. — А что семья? — Нет её. Ни тени грусти в голосе. — Ты тоже жила в приюте? — Нет, со старшим братом, — она кинула сигарету куда-то в кусты и достала новую, — Он потом женился — я и свалила. Его баба такая стерва, ты бы знала. Люсиль. Имя-то какое, блять. — А родители? Кэрри вздохнула и чиркнула зажигалкой. — До сих пор помню, как мама кричала, когда отец, — девушка поднесла сигарету ко рту, — ударил её ножом. Ну и кровищи было, — Кэрри едва не поморщилась от воспоминания. — Потом он взял меня за руку и наручниками приковал к… Роялю? Честно, не разбираюсь в инструментах, — пожав плечами, сказала она. — Помню, как в нос ударил резкий запах, — Лили вопросительно посмотрела на рассказчицу. — Керосин, — пояснила та. — Облил нас обеих и грозился поджечь всё к чертям. Лили слышала от людей истории и похлеще, так что эта не привела её в неописуемый ужас, как любого другого человека. Она представила себе эту картину — маленькая Кэрри с огромными синими глазами, ставшими от слез еще синее, сидит на полу, прикованная наручниками к инструменту, что больше ее раза в три. А вокруг носится сумасшедший отец, по встрепанным волосам которого стекает вонючий керосин, и трясет в воздухе зажигалкой. Лили невольно покоробило. Лили часто замечала странный парадокс — люди, пережившие когда-то давно что-то страшное, ужасное, леденящее кровь, что должно было ко всем чертям сломать им психику и жизнь, обычно выглядят самыми жизнерадостными. Есть в них что-то странное — резкость движений, речь чересчур быстрая, они вечно какие-то дерганные. Но так и не поймешь, никогда не узнаешь, что с человеком случилось что-то жуткое. Они выглядят такими веселыми и открытыми, а в итоге спиваются или ни с того, ни с сего кончают с собой, или и то и другое. — Ты единственная, кто об этом знает, — произнесла Кэрри, а после многозначительно добавила: — Кто-то должен знать.

* * *

В огромном особняке, скорее походившем на дворец, все окна были завешаны тяжелыми бархатными шторами, не пропускающими ни луча солнечного света. Освещением служили лишь массивные позолоченные люстры на высоком потолке. Какие-то люди изредка шныряли туда-сюда, очень быстро, смотря в пол, и на вошедших Лили и Кэрри никто даже не обратил внимания, когда охранник, перед этим предупредив мистера Голда, привел их сюда. — Вы ведь знаете правила? — басистым голосом спросил он, глядя на девушек сверху вниз. Они молча кивнули. Ни с кем не говорить, ничего не трогать, идти прямо за ним, ни на шаг не отходить. Все, что сказано и сделано здесь, должно остаться здесь. Охранник стремительно полетел по лестнице наверх, так быстро, что девушки еле поспевали, запинаясь и едва не падая. На лестничных пролетах стояли большие цветочные горшки с вечнозелеными кливиями, украшенные пестрыми орнаментами. Они вписывались в мрачноватую обстановку богатого бархатного дома. Кэрри, которой раньше тут бывать не приходилось, не сразу поняла, что здесь не так. Чего-то будто не хватало. А потом до неё дошло. Здесь были люди, немного, но были. Но при этом стояла тишина, и слышен был только звук шагов, грохот посуды, какая-то музыка доносилась с верхних этажей, но ни одного человеческого голоса. Все они молчали. Они остановились на третьем этаже. Прямо напротив лестницы была нужная дверь — что-то вроде переговорной, потому что в свой личный кабинет и святую святых этого места Голд обычно никого не пускал. Их сопровождающий негромко постучал. — Входите! — немного погодя, послышалось из-за двери, и тогда громила её отворил. Лили и Кэрри вошли. Голд, сидевший к ним спиной, развернулся на кресле и сложил руки на столе из красного дерева. — Мисс Пейдж, мисс Хартманн, рад вас видеть, — произнес он, когда за ними закрылась дверь. — Вы просили подняться к Вам, — Лили подошла ближе и присела на кожаный диванчик для посетителей. — Да-да, именно. А где мисс Свон? — Она не смогла приехать. Руку сломала. Голд недоверчиво прищурился, постучав пальцами по поверхности стола. — Разве это весомый повод? — он в упор глядел на растерявшуюся Лили, очевидно не знающую, что ответить, — Впрочем, не столь важно. Поговорим наконец о деле. Только он собрался раскрыть рот, как в дверь нерешительно постучали. — Я принесла чай, — послышался из коридора женский голос. — Заходи, — недовольно произнес Голд, раздраженный тем, что его прервали. В помещение вошла рыжеволосая девушка с подносом, на котором стоял фарфоровый чайник, чашка и сахарница. Кэрри, стоящая у самой двери, отошла чуть в сторону, пропуская девушку внутрь. Она мельком глянула на неё своими голубыми глазами, а потом снова отвернулась. Подойдя к Голду, девушка опустила поднос на стол и молча налила чай, добавила кусочек сахара. Всё это происходило в давящей тишине. Голд не говорил о делах даже при своих приближенных, обитающих в особняке. Самых отчаянных, фактически продавших себя ему в добровольное рабство. Он наблюдал за девушкой, ловя каждое ее движение. Будто следил за их правильностью, чтобы она не сделала ничего лишнего. — Мне… мне нужно в уборную, — как всегда не вовремя, смущенно подала голос Кэрри. Голд закатил глаза. — Мэриан, будь добра, проводи мисс Хартманн. Девушка кивнула, почти поклонилась, что немного удивило всех присутствующих, кроме, разумеется, мистера Голда. Тот лишь, довольно улыбнувшись, кивнул. Мэриан открыла перед Кэрри дверь, и они удалились. Рыжеволосая указала рукой в левую сторону коридора и стремительно направилась туда, сделав Кэрри знак, чтобы она шла за ней. На стенах висели картины, рассматривать которые времени не было. Какие-то пейзажи — леса, пальмы, берег моря и скалы. Кэрри никогда искусством не увлекалась, считала все это довольно странным и непонятным, чересчур уж для нее возвышенным. Картины резко отличались цветовой гаммой от стен, но не выглядели будто неуместные яркие пятна. При том, что Голд безумно богат, кажется, при желании может скупить хоть весь Лувр вместе с содержимым, он еще имеет и тонкий художественный вкус. Девушки остановились у двери, ничем не отличающейся от остальных. И как они запоминают, где что находится? Кэрри улыбнулась в знак благодарности и хотела уже войти, но вдруг сопровождающая схватила её за руку, больно сдавив запястье ледяными пальцами. Она воровато огляделась по сторонам и вытащила откуда-то из складок сиреневой плиссированной юбки аккуратно сложенный клочок бумаги. Мэриан вложила её в ладонь Кэрри и резко отдернула руки, скрестив их за спиной. Одними губами девушка произнесла по слогам, глядя ей прямо в глаза: «По-жа-луй-ста». А потом снова улыбнулась уголками губ и кивнула на дверь, будто ничего не произошло. Растерявшаяся и даже немного напуганная Кэрри скомкала бумажку в руке и вошла в помещение туалета. Хотела было развернуть записку, но вовремя подумала о том, что Голд запросто мог и здесь скрытые камеры поставить.

* * *

Все то время, что Голд рассказывал о том, что, куда и кому доставить и сколько должны заплатить, Кэрри нетерпеливо ерзала в кресле и то и дело глядела на часы, будто от этого время пойдет быстрее. Голд пару раз странно посмотрел на неё, но, как думала Кэрри, ничего не заподозрил. Лили тоже пару раз одарила её строгим взглядом, и в итоге пришлось снова делать вид, что она внимательно слушает. Словно сидела не в кабинете сомнительного «бизнесмена», занимающегося исключительно тем, что запрещено законом, а на школьном уроке истории. Когда же они, наконец, сели в машину, и Лили повернула ключ в зажигании, Кэрри достала мятую бумажку из заднего кармана коротких шорт. — Что это у тебя? — спросила Лили, мельком глянув на записку. Девушка промолчала, разгладив клочок бумаги и начиная читать. «Мое имя Зелина Миллс. Я понятия не имею, кто ты такой и что здесь делаешь. Я знаю, что тебе плевать на меня и скорее всего ты ничего не предпримешь, но все же прошу — помоги мне. Я здесь не по той же причине, что и большинство остальных. Я здесь не по своей воле. Мне нужно выбраться отсюда как можно скорее. Заяви в полицию, прошу. Если у тебя есть сердце. У меня есть семья, которая наверняка считает меня погибшей. У меня есть дочь, которую у меня скоро заберут. Она совсем малышка, сделай это хотя бы ради будущего ни в чем неповинного ребенка. Пожалуйста, обратись к властям. Пусть это место сравняют с землей» — Кэрри, что это? — еще раз спросила Лили, пока девушка, пребывая в легкой растерянности, перечитывала некоторые фрагменты раз за разом. — Вот, — тихо произнесла она, показывая содержимое записки Пейдж. Лили быстро пробежалась по тексту глазами, чуть прищурившись и нахмурив брови, а после перевела взгляд на Кэрри. — У тебя это откуда? — Та девушка, что приносила чай. Она дала. Лилс, — в её глазах читался страх, смешанный с легкой паникой, — Что нам делать? — Ничего, — произнесла она, что стало для Кэрри неожиданностью, — Наверняка сама контракт подписала, а одумалась поздно. Потому что думать головой надо. Пусть и горбатится теперь на Голда. — Но тут написано! — она ткнула пальцем в одну из строк, — «Я здесь не по своей воле». — Еще бы, — усмехнулась Лили, — Если бы она написала, что сама на это согласилась, стала бы ты кидаться её спасать? — Лили, так нельзя, — замотала головой Кэрри, — Мы должны вернуться! — И что ты делать собралась? — строго спросила она, нахмурившись, — Раскидаем там всех вдвоем и благородно спасем эту… как её? — Зелина Миллс, — зачитала Кэрри. — А её ребенок? — С каких пор меня должны чужие дети волновать? — Но… — Я возвращаться никуда не буду. — отрезала Лили, дав понять, что спорить бесполезно.

* * *

Чайник, вскипев, засвистел. Эмма на ватных ногах поднялась и сняла его с плиты. В голове была каша из всей информации, полученной за последние полчаса. Голд. Она сразу поняла, что здесь что-то не так. В самом начале, когда он только рассказывал ей о деле. Все изначально выглядело более чем странно, интуиция била тревогу, но нет. Эмма была слепа к самой же себе. Она знала, что это за человек, и одновременно не имела понятия. Мистер Голд умел выглядеть солидно. Мистер Голд умел казаться абсолютным психом. Мистер Голд умел играть своими пешками так, как ему хотелось. Он умел убеждать, умел запугивать, умел наказывать. Если допускать, что Зелина действительно не по своей воле решилась работать в угодьях Голда, то все выглядит еще более дерьмово. Голд однозначно не по доброте душевной решил помочь мамочке Реджины вернуть домой бунтующую дочку. За этим что-то стоит. Какая-то история. Сделка, договор. Её мать тоже в этом замешана. Реджина нужна Голду для определенных целей. А может не ему, кому-то другому. Одна сестра уже у него. Мать Реджины, интересно, в курсе? Они с Голдом в сговоре? — Эмма, — нерешительно прервал голос Лили сумасшедший поток мыслей, — Все нормально? — Нет. Она разлила воду в две большие белые кружки. Руки немного дрожали уже почти неделю, так что какая-то часть кипятка оказалась на поверхности кухонной тумбы. Эмма достала из упаковки два чайных пакетика, опустила их в воду. Жидкость быстро окрасилась в красно-коричневый цвет. — Что случилось потом? — спросила Свон, ставя обе кружки на стол и придвигая свою ближе. — В смысле? — Ты не все рассказала. — Не всё, — согласилась Лили, сжав кружку руками, — Дерьмовые воспоминания. Дерьмовые.

* * *

Голд не так часто вызывал кого-то лично к себе в кабинет, так что девушкам выпала уникальная возможность рассмотреть все старинные вещи, стоящие, наверное, целое состояние. Самым странным в этом помещении предметом Лили показалась надколотая чашка — неужели у такого богатого человека нет денег купить себе новый сервиз? Она стояла на самом видном месте, будто была самым ценным, что здесь есть. Чашка себе и чашка. Ничего особенного. — Плохо, когда игрушки тебя не слушаются, — рассуждал Голд, словно Кэрри и Лили в комнате и не было. — Плохо, — повторил он, обращаясь к Кэрри, не смевшей поднять глаза. — Это расстраивает, дорогуша, — в последнем слове, несмотря на его фальшивую ласковость, легко читалась угроза. Их обеих, словно нашкодивших детей, вызванных к директору за скверное поведение, Голд сейчас будет отчитывать. Он узнал о записке. Да, стоило догадаться и Кэрри, и той опрометчивой девушке. Оставалось надеяться, что теперь Кэрри и Лили не выгонят отсюда пинком под зад. — Я ос… осознала свою вину, — Кэрри стояла, опустив голову. — Больше не повторится. — Да, я верю. Внутри девушки что-то словно перевернулось: неужели ее так просто отпустят? Ликуя, она уже собралась уходить, как можно быстрее, выйти вместе с Лили и счастливо вздохнуть о том, как легко они отделались, но… — Я не договорил, — остановил ее Голд изящным жестом. Он встал со стула и, опираясь на трость, направился к Кэрри. — Вы знаете основной признак психопата? — вдруг спросил он. — Нет, — честно ответила провинившаяся. — Непредсказуемость, — издав странный смешок, мистер Голд широко улыбнулся и приподнял трость. И обе «гостьи» поняли, что надо срочно бежать — об этом говорил один его взгляд. Останавливал лишь тот факт, что это было бы бессмысленно — снаружи везде были его люди, готовые убить любого. Страх был почти животным. Сковал все внутри, и девушки были не в силах пошевелиться. Будто в дурном сне, когда не можешь убежать от кошмарного монстра, не можешь даже закричать. Стоишь, как вкопанный, ожидая своей участи. И просыпаешься. Но это не сон, что хуже всего. Голд медленно вернулся к столу. Он оперся о него, нащупал рукой какую-то кнопку. Как по команде в кабинет влетели три охранника. Будто бы все это время ждали прямо за дверью. Как на подбор — высоченные громилы, раза в два больше Лили. Тогда и пришло окончательное осознание — им пиздец. Амбалы выстроились в ряд. На их лицах не дернулся ни мускул. Голд довольно улыбнулся — все идет как надо. У него изначально был план. Мужчина кивнул на Лили. — Будьте добры. Один из охранников, тот, что стоял ближе всего, в два шага оказался рядом с девушкой. Сопротивляться было самоубийством. Так еще есть шансы. Хоть какие-то шансы выбраться отсюда хоть не здоровой, но живой. Охранник завел руки Лили за спину. Щелкнули наручники. Кэрри стояла, будто окаменев, глядя на Голда и ловя каждый его жест. Она, наверное, ожидала, что сейчас с ней произойдет то же, что и с Лили, но он не спешил давать команду. Вместо этого мужчина кивнул на дверь. Второй охранник приоткрыл её, высунулся в коридор, сделал кому-то знак и встал на прежнее место. Через несколько секунд в комнату завели рыжеволосую девушку. Её руки были связаны за спиной какой-то толстой веревкой, походившей больше на канат. Она не была испугана. Девушка, оскалившись, кинула озлобленный взгляд на Голда. Дернулась, чтобы освободиться из крепкой хватки громилы, но тот схватил только крепче, заведя ей руки за спиной еще выше. Лили быстро узнала в ней автора злополучной записки. — Не стоит, дорогуша, ты только навредишь себе, — произнес мистер Голд, вальяжно расхаживая по кабинету. Кэрри вдруг резко сорвалась с места. С криком, она полетела к двери, но два амбала преградили путь быстрее, чем она успела выбежать. Отрезали единственный путь отступления, и то не ахти какой. Её схватили под руки и вернули на прежнее место. Кэрри снова закричала. У неё началась истерика. — Успокойте её, ради бога! — раздраженно произнес Голд. Рот девушки незамедлительно был заткнут какой-то тряпкой. Теперь она могла только сдавленно мычать. Мужчина довольно улыбнулся, уселся за стол и прочистил горло. — Иногда происходит такое, что вроде бы ты всё просчитал, все события, все даты — комар носа не подточит, — начал говорить мистер Голд, соединив кончики пальцев. Было в его тоне что-то отстраненное, словно он говорит вовсе не о конкретной ситуации. — А потом происходит что-то, заставляющее тебя снова не спать ночами, думая, думая, думая, — проникновенный голос мужчины даже вселял какую-то странную уверенность. — У меня был план, — взгляд его метнулся к Зелине, — но вы трое… Чуть не испортили всё. А что делают с испортившимися игрушками? — мистер Голд сделал паузу, явно не собираясь давать ответ на свой риторический вопрос. — Вы все. Каждая из вас ответит за свои поступки. — Убьешь меня, уебок? — спросила рыжеволосая, криво усмехнувшись. — Разумеется нет! — возмутился Голд, — Ты мне еще нужна! Иначе твоя драгоценная мамочка… — он, кажется, понял, что рискует наговорить лишнего, — Впрочем, неважно. Это семейные дела. Он встал из-за стола. Сделал круг по кабинету, осматривая всех своих жертв. Будто выбирал. Словно присматривал себе новый галстук в магазине. Голд приблизился к Кэрри, окинув ее взглядом с ног до головы. Девушку трясло, а на лбу выступили капельки пота. Синие глаза, наполненные слезами, смотрели с мольбой. Мужчина беззвучно усмехнулся. Он кивнул охранникам, и они отпустили девушку. Та сию же секунду рухнула на пол — ноги ее уже не держали. Удар. Все не сразу поняли, что произошло. — Какая жалость, такую хорошую вещь испачкал, — произнес мистер Голд, осматривая трость. — Но ничего уже не поделаешь! — он замахнулся на Кэрри во второй раз, в третий, четвертый… Кровоподтеки, словно уродливые цветы, распускались на бледной коже его жертвы. Раздался хруст раздробленной на мелкие осколки кости в правой руке Кэрри, но Лили не могла ни зажмуриться, ни двинуться с места, ни помешать происходящему. Она стояла и смотрела во все глаза, полные ужаса. Зелина хотела было отвернуться, но охранник встряхнул её, заставляя вернуться в прежнее положение. Крики избиваемой заглушали яростные речи мужчины. — И. Ди. От. Ка, — с каждой паузой всё сильнее становились удары. — Чуть не испортила, — он пнул ногой сидящую на полу девушку, и она осталась лежать, как разбитая кукла — такой, — он поставил свою ногу на ее горло, — план! — он прицелился, намереваясь ударить ее точно в висок. — Хватит! — Лили не выдержала и тут же пожалела об этом, ожидая, что на нее сейчас так же набросятся. — Нет, милая. Не хватит, черт возьми! Звук удара, короткий вскрик, хрип, и всё кончилось. Лили не смогла сдержать рвотные позывы, и ее вывернуло на пол. Голд брезгливо поморщился. Он снова сел в кресло, положив ногу на ногу, и бросил короткий взгляд в сторону той самой надколотой чашки. «Прости», — прошептал он, обращаясь явно не к Зелине или Лили, даже не к Кэрри. — Вы свободны, — сказал он, как ни в чем не бывало. — Я? Вы… мне? — опешила Лили. — Да. Ну же, ступайте, пока я не передумал. Один из охранников грубо схватил Лили, потерявшую всякую возможность двигаться, за локоть и потащил к выходу.