Издержки судьбы

Кто сказал, что там, за порогами Только светлых радуг мосты, Что твой мир не обрушится с грохотом, Вниз с немыслимой высоты? ©

Многие говорят, что жениться в восемнадцать — это самая глупая ошибка, что так поступают только придурки. Роберт Голд так не считал. Закончив школу с лучшим аттестатом во всем классе, он решил, что в жизни у него была и будет одна любовь — Мила. Она, высокая и красивая девушка с длинными каштановыми волосами, доходящими почти до пояса, не была похожа на тихого и молчаливого Роберта, погруженного в учебу с головой. Ей по душе были вечеринки, яркие наряды и вечное непостоянство во всем. Но он любил её, любил и искренне верил в то, что чувства взаимны. Они встречались уже почти полтора года, правда мало кто об этом поначалу знал, разве что несколько сплетниц-подружек Милы, от которых, впрочем, слухи разлетелись по всей маленькой школе. Так что вскоре знали едва ли не все, но большинство людей не верили, кто-то считал это шуткой. Как такой невзрачный и угрюмый парень как Роберт может иметь хоть какие-то отношения с Милой — красоткой, которой хотят быть все девушки, и с которой хотят встречаться все парни. Отца Роберта знали, как самого богатейшего человека в городе, если не во всем штате. Малькольма более всего в жизни заботило мнение общественности, поэтому, несмотря на уговоры сына, дети сыграли пышную свадьбу, в которую отец вложил целое состояние. Мила же не была против столь дорогой церемонии, даже наоборот. И сама она была из семьи обеспеченной, даже более, чем просто обеспеченной. Отец Милы был влиятельным человеком, а мать — потомком каких-то древних аристократов, что-то там в городе основавших. Это и сыграло решающую роль в выборе Малькольма насчет того, благословлять пару или нет. Пока Роберт получал высшее экономическое, Мила продолжала наслаждаться жизнью, образ которой ничуть не изменился после свадьбы. Не изменился даже после рождения первенца. Правда, сразу же пошли слухи, что мальчик вовсе не от Голда — все знали о многочисленных изменах Милы, кроме, пожалуй, самого мужа. Вернее, Роберт знал, но списывал все на пустые сплетни, ведь его жена самая прекрасная и идеальная, верная и умная, а остальных просто грызет зависть. Ребенка назвали Бейлфайр. Идея Милы, ведь у её первенца должно быть самое необычное имя, какого нет больше ни у кого. Голд не стал возражать — не хуже, чем у других. Всё было сравнительно хорошо, пока не умер отец. После этого в семье начался своего рода кризис. Роберт думал, что это временное, что это пройдет. Что Мила просто не привыкла к такой жизни, что она любит свободу. Хотя никто её ни в чем не ограничивал, стоит признать. Вскоре в маленьком приморском городке пошла весть о приплывших из Индии моряках. Скандалы на ровном месте не заставили себя долго ждать. — Ты опять задержалась в баре, — устало произнес Голд, с жалостью поглядывая на спокойно спящего мальчика в детской кроватке. — И что? — нарочито-развязно спросила Мила. — Скоро ты вообще меня забудешь. Когда я буду далеко в Индии. — В смысле? Голд в который раз пытался всё оправдать опьянением девушки, бессвязным бредом… Но паззлы складывались очень хорошо. Этими паззлами были осколки зеркала, царапавшие сердце мужчины недобрыми предчувствиями. Он прекрасно понимал, о чем она. Он прекрасно помнил, что одна из добросердечных горничных вчера за вечерним чаем причитала о том, что видела Милу с каким-то из этих моряков. Что она выглядела, как последняя шлюха, что они целовались, а потом куда-то уехали на её машине. — Что ты имеешь в виду? — То, — Мила закатила глаза, — что меня позвал с собой один из тех горячих моряков, у них как раз место есть. — Какое место? — непонимающе озирался по сторонам Роберт. — А как же дом, а Бей? Как наш ребенок будет расти без матери? — Да хоть кухаркой там буду, не в этом суть. А Бея я с собой возьму, пусть хоть раз на настоящих, — девушка сделала акцент на этом слове, — мужчин посмотрит. — Но милая, мы тут так счастливы и любим дру… — Будем честны, Роберт. Никто никого не любит, — изящная ладонь Милы похлопала плечо Голда. — Мы оба это понимаем. — Т-ты не можешь так, — дрожащими губами произнес он. — Могу. На следующий же день Мила исчезла, словно и не было ее никогда. И Бея. Она забрала мальчика, пока тот спал, даже ни о чем не подозревая. Закинула в сумку кое-какие их вещи, подправила макияж, покрутилась у зеркала и вышла за дверь, где тот самый моряк, походивший больше на пирата, неловко держал на руках трехлетнего мальчика, завернутого в детское одеяльце. Роберт наблюдал эту сцену, стоя в тени на лестнице, никем не замеченный. Ему хотелось выбежать, огреть этого татуированного парня чем-нибудь тяжелым, забрать своего сына и жену, показать, что он достоин её, что он настоящий мужик. Но дело как раз в том, что нет. Когда дверь захлопнулась, а на улице послышался звук отъезжающего автомобиля, Голд уже беззвучно рыдал, стоя на коленях у кровати сына и обещая себе никогда больше не любить. Никогда не впускать в сердце нежность, никогда не поддаваться этой слабости. Через пару недель в новостях сообщили, что затонуло, едва выйдя из порта и отплыв в открытый океан, пассажирское судно. В списках погибших людей было не так много — большинство спаслись. Тот самый моряк, кстати, тоже спасся. А Мила и Бей — нет. С того самого момента жизнь мистера Голда, наследника огромного состояния, кучи недвижимости и прибыльного бизнеса, кардинально поменялась. Он продал всё — дома и дачи, старый дом в Северной Каролине, оставил себе лишь особняк, где жил сам, и антикварную лавку, которой ему нравилось заниматься. Там проводил много времени отец, обучая сына мастерству реставрации и просто рассказывая интересные, частенько приукрашенные истории о происхождении той или иной вещицы. Аренда с помещений, находившихся прямо в городе и принадлежавших некогда отцу, также приносила приличный доход. Две вещи Голд копил все это время — ненависть и деньги. Он уволил всю прислугу, оставшись в огромном пустом особняке абсолютно один. Занялся тем, чем давно хотел — писал книги. Одну даже опубликовал, и она разошлась небольшим тиражом по стране. Вскоре жизнь снова стала спокойной и размеренной, пока однажды он не понял, что пыль в доме заполнила собой все воздушное пространство, а покупать новую одежду вместо того, чтобы пытаться отстирать старую, порядком надоело. Ему жизненно необходима горничная.

* * *

Стройная девушка, стоящая перед Робертом, уверенно смотрела ему в глаза, улыбаясь. На ней было простое желтое платье в мелкий цветочек, доходившее до колен и черные босоножки. Каштановые волосы убраны в высокий пучок, в руках небольшая кожаная сумка. Она выглядела эталоном чистоты и аккуратности, и Голд почти сразу понял, что ей можно доверить это поместье. — Ну вот, кажется все детали мы обсудили, — подвел итоги Роберт. — Вас всё устраивает? — Да, конечно, мистер Голд, — кивнула собеседница. — Как мне стоит Вас называть? Мисс Френч? — Оу, можно просто Бэлль, — засмеялась девушка. — Не люблю, когда перебарщивают с официальщиной. — Бэлль, — повторил Голд, словно пробуя на вкус короткое звучное имя. — Напоминает звон колокольчика, — его рука задела одну из старинных вещичек, принесенных когда-то давно из лавки, и по комнате разлился мягкий звон. — Ну что ж, Бэлль. Можете называть меня Роберт. Голд выдал ей небольшую комнату на чердаке с прекрасным видом на городскую площадь. На следующий же день Бэлль с удивительным усердием принялась мыть полы, окна, стирать занавески, наполнила пустой холодильник Голда свежими продуктами с фермерского рынка и поставила в изящную хрустальную вазу, предварительно её протерев, букет полевых цветов. Она все бегала туда-сюда, как заведенная, Роберт только поражался её энергии и энтузиазму. Она совершенно не вписывалась в размеренный темп его жизни, состоящей лишь из работы и глупого хобби. Бэлль была яркой, улыбчивой, разговорчивой девушкой, и это часто его смущало. Человек, столько времени проживший абсолютно один, вечным соседом которого были лишь одиночество и пустота, не знал даже, что отвечать на её вопросы по поводу ужина или того, как прошел день.

* * *

Звон разбитого фарфора больно резанул по ушам, заставляя зажмуриться и Голда, пишущего что-то в толстой тетради, исчерканной гелиевой ручкой, и Бэлль, несущую поднос с чайным сервизом. Поднос тут же оказался на столике, и Френч метнулась к надколотой чашке. — Простите, ради всего святого! — рассыпалась она в извинениях. — Я такая неуклюжая, работаю тут всего ничего, а уже всё порчу… — Бэлль продолжала бы и дальше, но мягкий голос прервал ее. — Все нормально, Бэлль. Это всего лишь чашка, — его голос звучал успокаивающе, а на лице играла добрая улыбка. — Её еще можно склеить, я всё… — Не стоит, — вновь прервал он, — У меня есть сотня точно таких же. Они замолчали, и Бэлль виновато опустила глаза. Пару секунд она стояла, закусив губу и глядя в пол, а потом, сама, не понимая зачем, задала вопрос: — Роберт… А Вы любили когда-нибудь? — ее давно интересовало то, почему этот добрейший и еще совсем молодой человек живет один и всё своё время проводит за работой. — Нет, — отрезал Голд после короткой паузы. — Не любил. — Я видела у Вас в вещах детскую одежду, — с жалостью в глазах продолжала допытываться Бэлль. — Да, у меня был сын. Он умер, это в прошлом. — Простите. Она вновь опустила взгляд и, оставив надколотую чашку на столе, быстро покинула кабинет. Дверь хлопнула, и Голд зажмурился, сгорбившись над столом. Он придвинул к себе оставленную Бэлль фарфоровую чашку и покрутил, разглядывая. Усмехнувшись, Роберт придвинулся на кресле к подоконнику, отодвинул тяжелые шторы, не пропускающие свет, и поставил её на стопку книг, а после просто вернулся к работе, чтобы не дать воспоминаниям себя захлестнуть.

* * *

И он не знал, с чего все началось. Тогда ли, когда он подхватил едва не упавшую со стремянки Бэлль, пытающуюся снять шторы для стирки. Тогда ли, когда предложил ей поужинать вместе, а в итоге сидел молча — ему было неловко. А она зачем-то накрыла его руку своей маленькой изящной ладонью и посмотрела прямо в глаза, так тепло, так искренне улыбалась. Тогда ли, когда он подарил ей на Рождество золотую цепочку с круглой подвеской, а она все отказывалась принять столь дорогой подарок, но в итоге сдалась и позволила Роберту застегнуть украшение на своей шее. Она вздрогнула, когда он холодными руками дотронулся до её кожи. Он подарил ей цепочку на Рождество, на день рождения подарил платье. И пусть оно было велико почти на размер и, кажется, уже вышло из моды — Бэлль была счастлива. Она ушила его в талии и носила, все время останавливалась у зеркала и улыбалась отражению, разглаживая светло-синюю ткань. Она была веселой и разговорчивой, любила читать, любила путешествия, хотя сама лишь раз выезжала за пределы страны, она была яркой и такой живой. А однажды, получив разрешение съездить в гости к отцу на неделю, поцеловала Роберта в щеку. Наверное, все началось с этого. Всю ту неделю Голд занимался самокопанием. Мила давно еще говорила, что это худшая его черта. Он никогда не думал, что сможет полюбить еще хоть раз, и как только в голову стали закрадываться подобные мысли, он был по-настоящему напуган. Бэлль была маленькой и хрупкой красавицей, лет на восемь моложе Роберта, и он проклял тот день, когда она наконец вернулась, и он позволил себе пригласить её в дорогой ресторан. Когда подарил ей букет желтых роз, когда поцеловал её по дороге домой, когда все вещи Бэлль теперь уже полностью перекочевали в его дом. До тошноты приторная романтика, до тошноты банальная история, лучше бы не было, лучше бы не было! Но они оба упивались этой любовью, этой нежностью. Света, исходящего от неё одной, хватало, чтобы осветить весь мир Роберта, заставить его ненадолго поверить, что счастье возможно. Живя бок о бок всего около полугода, они сблизились так, как Роберт не сблизился с Милой за четыре года совместной жизни. Через пару месяцев была свадьба. Вернее, толком-то её и не было — им это было вовсе не нужно. Бэлль хотела воплотить в жизнь свою мечту — повидать мир, и Голд с радостью согласился. Хотя до жути боялся самолетов, и не смог скрыть этого, когда они решили первым делом полететь в Италию. Бэлль тепло улыбнулась, взяла его за руку и сказала: «Все будет нормально». Большего и не требовалось — этого хватило, чтобы липкий страх отступил. И где-то к концу их длинного путешествия по миру, что, казалось, никогда не закончится, Бэлль сообщила мужу новость — у них родится ребенок. И словами не описать то, что Роберт тогда почувствовал. У него снова будет семья, которую он всегда так хотел. Он вновь станет отцом. Он страстно желал с головой окунуться в этот спокойный семейный быт, в совместные ужины и завтраки, пикники по выходным, воспитание детей… Каким он был идиотом, боже, каким идиотом! Наивно веря в своё счастье, он с трепетом выбирал имя для малыша, хотя с этим у него было плохо, даже Мила, хихикая, когда-то говорила об этом. — Может быть, Гидеон? — в очередной раз спросил он у Бэлль, сидевшей над новой книгой. Девушка прыснула, закрыв рот ладонью. — Где ты взял это имя? — улыбаясь, спросила она. — В какой-то из твоих книг, — честно признался Роберт. — Так никто уже не называет детей, — ласково посмотрела на мужа Бэлль своим самым добрым взглядом, заменившим Голду солнце еще давно. — В имя надо вкладывать что-то. Как тебе Билл? Так звали моего дедушку. Воспоминание о умершем сыне неприятно кольнуло острой швейной иглой сердце Голда, не настолько очерненное тогда еще. Нет, слишком созвучно. Каждый раз, когда он будет смотреть на ребенка — будет видеть Бея. Так нельзя. Он обещал забыть. Обещал себе не возвращаться в руины своей памяти, но сам же продолжил это делать. — Давай пусть лучше будет Нил. Почти то же самое. — Да, хорошее имя, — кивнула Бэлль. Нил был желанным ребенком. Игрушки, кровать, коляска — всё было в разы дороже, чем у Бея когда-то, из-за чего Роберта не покидало назойливое чувство вины перед погибшим сыном. Роберт сходил на его могилу, прихватив несколько плюшевых игрушек. Склонился над надгробием, желая сказать что-то, но говорить было нечего. От подобных печальных мыслей его отвлекала Бэлль, заводя разговоры о будущем, о новых путешествиях (уже с ребенком), о новой жизни, которая должна была стать для Голда счастьем, искренним и вечным. У них было много фотографий, где они на фоне всяких достопримечательностей, рамки расставлены по всему дому. И жена загорелась идеей сделать потом точно такие же, но уже с малышом. После очередного приема у доктора, было уже понятно, что мальчик родится недоношенным. Бэлль предлагали сделать аборт, но именно Голд был тем, кто отговаривал ее, мечущуюся без возможности принять решение. — А вдруг потом бесплодие? Всю жизнь будем жалеть. Но вышло так, что жалел после он. Голд сделал все, что было в его силах — договорился заранее о родах в частной клинике, все обговорил с нужными врачами, таскал Бэлль туда по два раза в неделю, чтобы следить за состоянием плода. А потом поехали в город. Нужно было купить стул для кормления — это единственное, что оставалось из огромного списка, длиной в четыре тетрадных листа, составленного Бэлль уже в первые пару недель после новости о беременности. Они никак не могли найти подходящий — этот слишком высокий, тот слишком низкий, другой непрочный. Бэлль подходила к выбору вещей для ребенка основательно и обдумывала каждую покупку по десять раз. Врач сказал, что лучше находиться дома — роды должны были начаться с недели на неделю, но разве она послушает? Нужен стул — и все тут. Надо было её отговорить, надо было запереть под семью замками, приковать к батарее, что угодно, но чтобы она осталась в безопасности. Голд помнит тот день, словно он был вчера. Все так же ярко, так же четко, во всех деталях. Весна, апрель, свежий ветер, мокрый асфальт, цветущие яблони вдоль дороги, прохладный мягкий воздух. Роды начались на парковке у огромного торгового центра. Ехать в нужную больницу было безумием — из книжек и справочников Роберт знал, что времени у них не так много. Они направились в первую попавшуюся. Голд и не думал, что умеет так быстро водить. Бэлль старалась улыбаться в перерывах между схватками и почему-то даже вовсе не выглядела напуганной. Роберту не позволили присутствовать при родах, но все время, до того самого момента, как двери операционной закрылись, он держал жену за руку. Он запомнил её такой. Да, она была веселой и разговорчивой, любила читать, любила путешествия, она была яркой и такой живой. У них могла бы быть прекрасная семья, могли бы быть еще дети, они могли бы жить во Франции на берегу какого-нибудь озера, завели бы собак и пушистого рыжего кота. Они могли бы, они могли бы. Время под дверями операционной тянулось бесконечно, белые стены сдавливали гудящую голову. Прошел час. Может быть два, три. Голд смотрел на часы и ему казалось, что они вовсе стоят. Он вдыхал запах лекарств и провожал глазами снующий туда-сюда персонал в белых халатах, он невидящим взглядом сверлил стенд с информацией о сифилисе. В этом месте сейчас Роберт хотел бы находиться меньше всего на свете. Нет, меньше всего на свете он хотел бы, чтобы тут находилась Бэлль. Чувство вины пожирало изнутри, подобно разрастающейся опухоли и заставляло его чувствовать себя настолько ужасно, насколько можно. Морально и даже физически — переизбыток белого цвета заставлял глаза болеть, а всепоглощающее чувство вины затмило все остальные чувства. Он должен был заставить её остаться дома. Они бы приехали в ту клинику, за роды и реабилитацию в которой он отвалил кучу денег, там самые квалифицированные врачи в округе — это точно. Тяжелая стеклянная дверь громко хлопнула, и Голд непроизвольно обернулся на источник звука. В отделение вошла совсем юная девушка в белом халате. Такая бледная, почти сливалась со стеной — не жива, не мертва. И глаза такие большие, напуганные — тогда-то Роберт и понял, что все плохо. Что хорошо уже не будет ничего. Девушка явно впервые присутствовала на такого рода мероприятиях, впервые доносила родным пациента такую новость. Когда она подошла ближе, Голд вскочил с места. И молился. Молился, чтобы все обошлось. Пусть она в коме, пусть шансы очень малы, пусть она потеряла много крови, но жива, жива! — Э-э… В общем, ребенок умер, и… — промямлила девушка пересохшими губами. — А Бэлль? — воскликнул Роберт, — Моя Бэлль, что с ней? — И… Она тоже. П-приносим свои соболезнования. Мир рухнул в одночасье. Солнце потухло. Стены обрушились, не достать из-под завалов ничего, что могло бы уцелеть.

* * *

Коридор на втором этаже, укрытый сумраком и освещаемый лишь белыми люминесцентными лампами, был пуст. Здесь располагалось послеродовое отделение, и Голду хотелось кричать, хотелось разбивать кулаки о стены при мысли о том, что Бэлль могла бы быть сейчас здесь. Могла бы сейчас спокойно спать, уставшая после продолжительных родов, а рядом с ней в люльке тихо посапывал бы их сын. Роберт бы пришел сюда с цветами на следующий день, Бэлль бы улыбалась, целовала бы его своими нежными алыми губами, что стали теперь трупно-синими и холодными. Счастливые мистер и миссис Голд смотрели бы на свое самое лучшее на свете дитя, Роберт взял бы малыша на руки, ощутил тепло его тельца и заглянул в большие удивленные глаза, схожие с глазами супруги. Но нет, этого не будет. Никогда уже не будет, только не с ним. Снова все полетело под откос. Он думал, что наконец обретет покой и счастье, что дом больше никогда не будет слишком большим и одиноким, что постель никогда уже не будет холодной, что в сердце никогда уже не поселится эта тьма, пугающая и сдерживаемая лишь её светом. Но Роберт ошибался, ошибался в который раз. В кое-каких палатах горел свет, где-то в конце коридора вдруг надрывно заплакал ребенок, но успокоился он так же быстро. Роберт шел сам не зная куда, проводя рукой по белой больничной стене и слушая звук своих шагов, нарушающих спокойную тишину этого места. Когда мужчина добрался таким образом почти до конца, до двери пожарного выхода, надпись над которым мигала красным, он услышал что-то еще. Что-то походившее на сдавленные рыдания. Звук доносился из-за чуть приоткрытой двери одной из палат. Голд не знал, чем руководствовался, когда решил войти. На высокой кровати, освещенной белесым светом фонаря за окном, сидела девушка в больничной сорочке из грубой ткани, уткнувшись лицом в белое одеяло. Спутанные, как у дешевой куклы, каштановые волосы лежали на её вздрагивающей спине. Голд осторожно подошел ближе и излишне громко, но мягко спросил: — Что случилось, милая? Вопреки всему, девушка не испугалась, даже не вздрогнула, будто бы ожидала вопроса. Она медленно подняла голову. Её красное от слез лицо, еще совсем юное и даже какое-то детское, не выражало страха, лишь скорбь. Девушка наверняка была ослепительно красива, но только не сейчас и не здесь. Здесь, в больничной палате, в слезах, она вызывала лишь жалость. Тонкие черты лица, пухлые губы — все, что Роберт разглядел в столь тусклом освещении. — Кто Вы такой? — спросила она охрипшим от рыданий голосом. — Меня зовут Роберт. Роберт Голд, — продолжил он, намереваясь узнать-таки, что стало причиной слез, — А Вас? — Кора, — ответила девушка, вытерев глаза краем одеяла, — Что Вы тут делаете? — Я услышал плач… Вам нужна помощь? — Нет, — она закрыла руками лицо, — Отец не пустит меня домой. Мне уже никто не поможет. Голд переступил с ноги на ногу, пытаясь подобрать дальнейшие слова. — Я могу попытаться. — Не надо! Она, обхватив колени руками и сжавшись, зарыдала еще сильнее и надрывнее. Давилась солеными слезами, стекающими по впалым щекам, не стыдясь этого. Разбуженный ребенок, спавший рядом, закричал. — Не хотите его успокоить? — поинтересовался Голд, подойдя чуть ближе к люльке и заглядывая внутрь, — Думаю, он голодный. — Это она, — неразборчиво пробурчала Кора, не поднимая головы, — Девочка. — Девочка… — повторил он, осторожно поднимая малышку на руки, — Она красивая. Она похожа на Вас. Стоило Голду прижать к себе ребенка, как слезы тут же прекратились, будто по команде. Мужчина подошел к окну, чтобы лучше разглядеть её. Прелестный голубоглазый ангел смотрел на него снизу-вверх, морща носик и шевеля крошечными ручками. — Возьмете её? — предложил Роберт. — Не надо, она снова заплачет. Он не стал спорить и вновь опустил глаза. Голд ласково смотрел на младенца и представлял, как держал бы с такой же любовью своего маленького сына, смешно улыбающегося беззубым ртом, и как Бэлль стояла бы рядом — так близко, чтобы он смог почувствовать ее сердцебиение. Что-то в груди мужчины болезненно заныло. Он бы мог быть хорошим отцом, каким был для Бея, он бы дарил любовь малышу, он бы смог, но не стал. Всё решила случайность. Жестокая фортуна. Если бы не эта чертова клиника!.. Нет. Всё было бы так же. Роберт давно понял, что счастья для него нет, но стоило ему на секунду однажды потерять самообладание, попав в плен ярких глаз обычной горничной, как судьба снова отняла всё, оставив внутри лишь щемящую, давящую пустоту, избавиться от которой можно лишь пулей в лоб. Только если не… — А ее можно купить? — не отрывая глаз от девочки, спросил Голд. — Что, простите? — коротко всхлипнув, Кора подняла взгляд, полный непонимания, на мужчину. — Что купить? — Ребёнка. — Но это же не вещь… Разве это не запрещено? — девушка понятия не имела, как происходят подобные сделки, и насколько они законны, но что-то в ее сердце говорило о неправильности этой идеи. Голда же подобное не волновало. — Я заплачу Вам и тем, кому потребуется, — Роберт явно был настроен серьезно. — Все проблемы пропадут: ребенок будет расти с любящим отцом, а Вы избавитесь от обузы. Кора ненадолго задумалась. Ей семнадцать лет, у неё нет образования, работы, денег и возможности хоть как-то устроиться в жизни, имея на руках новорожденного младенца. Из родных только отец-алкоголик, который и слышать ни о каких детях не захочет, который и на порог её с малышкой не пустит. А этот мужчина, выглядящий солидно, в дорогом костюме и с золотыми швейцарскими часами на запястье, предлагает ей шанс. Будут деньги — будет возможность снимать жилье, уехать подальше из города, может быть даже поступить в какой-нибудь колледж. — Назовите цену, Кора. — Одна тысяча долларов? — Могу предложить полторы, мне не жалко, — эта маленькая девочка, не имеющая пока даже имени, обхватила крошечной ладошкой палец Голда, и тот улыбнулся. — Идёт, — Кора решила как можно быстрее согласиться, пока он не передумал. Пока она сама не передумала. — Отлично! — оживился мужчина. Он быстро подошел к Коре и практически сунул ребенка ей в руки, а потом полез в глубокий карман пиджака, пытаясь что-то найти. Неужели он носит с собой столько наличных, подумала Кора. Мистер Голд вытащил из толстого кожаного кошелька все, что в нем было, и чуть дрожащими от волнения руками выложил на тумбу, стоящую рядом с кроватью. — Когда Вас выписывают? — спросил он. — Не знаю, мне не сказали, — рассеянно ответила девушка, глядя на возящуюся на руках дочь. — Ладно, — выдохнул Роберт, распрямив спину, — Послезавтра утром я вернусь, чтобы принести все остальное и забрать ребенка. Договорились? — Да, — чуть неуверенно кивнула Кора.

* * *

Кора последний раз оглядела себя в зеркале. Синее платье грубого покроя, сшитое из дешевой ткани, выгодно скрывало то, что осталось от и без того за всю беременность не бывшего огромным, как у большинства других женщин, живота. Девушка усмехнулась из-за глупой мысли о том, что белесые полосы растяжек — единственное, что ей останется в память от дочери. Сомнительная радость, подумала Кора, всунув ноги в черные поношенные туфли. Она подошла к люльке, где лежала её девочка, и с некоторой опаской протянула к ней руки, а после осторожно подняла ребенка, будто боясь сломать уже не принадлежавшую ей вещь. Утром после того, как загадочный мистер Голд пришел в её палату и предложил выгодную обеим сторонам сделку, Кора даже сначала подумала, что это ей просто приснилось. Но все же деньги на тумбе были вполне реальными — ровно десять стодолларовых купюр, целая пачка. Кора в жизни таких денег в руках не держала. И еще пятьсот долларов Голд ей должен. Вместе с тем, два дня подряд Кора беспрерывно думала. Думала о том, кто такой этот мистер Голд, но ответа так и не нашла. Может быть это и вовсе какой-нибудь маньяк, продающий детей на органы, а она так опрометчиво готовится вручить ему свое новорожденное дитя, обрекая её в итоге на мучительную смерть. Но нет, то, как он смотрел на ребенка… Те, кому присуща жестокость, так не смотрят, подумала Кора, будто бы точно знала, как отличить нормального человека от повернутого на всю голову детоубийцы. А ведь ей даже было интересно — что такого случилось у этого человека, что он пошел на то, чтобы купить себе дочь? Почему нельзя взять в приюте, в конце концов? В мире же есть столько сирот. Но это не её дело. Ей нужны деньги — ему нужен ребенок, остальное не имеет значения. Кора думала до этого момента, что никогда не была достаточно сентиментальной, чтобы ударяться в мысли о том, что девочка будет жить и думать, что её мать мертва. Ну или будет называть мамой другую, чужую женщину. Даже не догадается о существовании Коры Миллс, продавшей её новому «отцу» много-много лет назад. Но именно об этом сейчас болело сердце, когда девушка держала на руках безымянного младенца, хлопающего большими голубыми глазами. В её чертах уже виднелась схожесть с матерью, и от этого щемящая боль была еще сильнее. Кора хотела было что-то сказать дочери, как в тех печальных фильмах, но решила, что ни к чему все эти глупости — она все равно не понимает. Она вышла на улицу, в прохладу апрельского утра. Свежий ветер приятно гладил кожу, чуть трепал неубранные в небрежный пучок пряди каштановых волос. Девушка спустилась на пару ступенек с крыльца, и за углом обнаружила целую делегацию каких-то людей, одетых в пестрые, даже праздничные наряды, суетящихся и радостно шумящих. Они держали в руках воздушные шары, цветы, детские плюшевые игрушки. Словно яркое громкое пятно на фоне дышащей прохладой и спокойствием весенней улицы, в тени раскидистых цветущих деревьев. В центре этой суматохи была миниатюрная светловолосая женщина с ребенком на руках, но его не было видно из-за синего одеяльца, в которое малыш был завернут. Она была повернута к Коре лицом, и девушка могла разглядеть её аккуратную прическу, дорогие массивные украшения, выглядевшие при этом очень к месту, но главное — лучезарную улыбку. Такую ведь ни с чем не спутаешь, такая бывает только у счастливых матерей, прижимающих к груди желанное и долгожданное дитя. Женщина разговаривала с людьми вокруг, пока один из них, нетерпеливо отодвинув несколько человек перед собой, не подошел и не поцеловал её в щеку. Он принялся ворковать над ребенком, что-то говорить, судя по всему, жене, а потом с её разрешения взял сына (так решила Кора из-за цвета одеяльца) на руки, и вся шумная группа направилась к двум автомобилям, припаркованным рядом. Кора закусила губу, провожая их печальным взглядом, полным черной зависти. Ей было стыдно за это, но хотелось плакать. Она-то не может дать своей дочери ничего — ни игрушек, ни образования, которого у самой нет, ни достойного будущего. Ничего, кроме простой родительской любви, которую уже ощущала, глядя в лицо крохи, мирно заснувшей у неё на руках. Она уже любила её, нежное чувство уже зародилось в груди, и теперь оно будет лишь разрастаться — назад пути нет, это навсегда останется с ней, даже если она сейчас положит розовый сверток на землю и сбежит, не оглядываясь — да, это останется с ней. Говорят, что суррогатным матерям и вовсе не показывают новорожденных детей, чтобы они не привязались к ребенку без надобности. Что стоит матери взять свое дитя на руки — она уже никогда не сможет его отпустить. Кора считала это пустыми бреднями, пока не ощутила сама. Её дочь никогда о ней не узнает. Никогда не вспомнит её. Никогда не увидит. Если только Кора не решится пойти на риск. Не решится прямо сейчас уйти, не дожидаясь мистера Голда. Если сбежит вместе с дочерью, скажем, в Бостон, откуда родом её собственная давно умершая мать. Благо деньги на билет в далекий город теперь есть. Если Кора готова принять все трудности, готова пройти через любой ад, чтобы малышка оставалась с ней, чтобы она была счастлива с ней, не с кем-то другим, будь то мистер Голд или кто-то еще. Кора огляделась по сторонам и спустилась еще на несколько ступеней вниз, оказавшись на тротуаре, в тени цветущих белых, будто усыпанных снегом, деревьев. Девушка, с опаской оглядываясь, быстрым шагом направилась в сторону вокзала, стуча каблучками туфель по мокрому асфальту. Этот стук отдавался гудением в голове, и разум пылал от одной мысли о том, на что она только что осознанно подписалась. Но одно Кора Миллс, никчемная дочь пропойцы, как говорила Ева, никому ненужная девчонка без грамма ума в голове, как говорила учительница истории, обычная потаскуха, как говорил отец её ребенка, знала точно — у нее еще есть шанс стать хорошей матерью. Девушка сильнее прижала к груди спящего ребенка.

* * *

То был солнечный апрельский полдень. Все в доме создавало атмосферу праздничного переполоха, все ею пропиталось, и домашние упивались этими сладкими мотивами торжества. Генри любил устраивать приемы по поводу и без, но в этот раз повод уж точно был, причем весомый. Старшей дочери исполнялось десять лет, и когда она вышла из спальни, наряженная в нежно-голубое воздушное платье с пышной юбкой, и живыми цветами в рыжих волосах, Генри лишь ахнул, восхищаясь красотой юной Зелины. Она с самого утра улыбалась, а пока шли приготовления — самозабвенно танцевала в гостиной, вращаясь вокруг своей оси под звуки музыки, звучащей внутри неё, пока не закружилась голова. Реджина, одетая сегодня еще более празднично, чем виновница торжества, всюду бегала за матерью, воровала конфеты со стола и страдальчески вздыхала, когда получала за это по рукам от одной из их тогдашних горничных, строгой чопорной немки миссис Эклз, над которой они с Зелиной часто смеялись из-за её любви к излишне ярким румянам. Ничто не предвещало беды, все шло так, как нужно. Кора, правда, с самого утра от чего-то была сама не своя. Вроде праздник, а на ней лица нет. Дурное предчувствие не давало расслабиться и с головой окунуться во всеобщее веселье. Слуги летали по дому и этажам, гремели посудой, перекрикивались через две комнаты, а Кора, сославшись на мигрень, заперлась в спальне. Выйти все же пришлось, когда Реджина, подобно надоедливому котенку, стала скрестись в дверь и требовать присутствия матери на террасе, где все уже собрались. Гостей было много — соседские ребятишки, школьные подруги Зелины и Реджины, родственники Генри — седовласая старушка, приходившаяся ему теткой, в сопровождении своих сыновей, статный пожилой мужчина с ухоженными усами, приходящийся ему дядей, две его кузины — симпатичные длинноволосые девушки в коротких и различающихся лишь цветами платьях… Муж пару дней назад было спросил Кору о том, не хочет ли она пригласить кого-то из своих, но вовремя вспомнил, что приглашать ей некого — отец давно спился и умер (Кора даже на похороны не поехала, этим занималась какая-то её дальняя родственница). Кора видела, что чуть поодаль от ворот, много дальше, чем автомобили других гостей, стоял еще один. Она никак не могла вспомнить чей. Да и вообще, разве такие еще выпускают, подумала Кора, хотя не была сильна в знании моделей машин, коими увлекался её муж (у него была даже собственная коллекция крошечных машинок, размером со спичечный коробок). В загадочном автомобиле еще и кто-то сидел. Да, точно, сидел, опустив стекло, и курил одну за одной, наблюдал за праздником с самого его начала. — Мама, куда ты все смотришь? — недовольно протянула Зелина, нахмурив светлые брови, — Пойдем открывать подарки! — Начинайте без меня, хорошо? — женщина мягко улыбнулась, но не могла скрыть волнения. — А что случилось? — спросил подошедший ближе муж. — Я сейчас вернусь. И она стремительно направилась по выложенной камнем дорожке к воротам, провожаемая глазами детей и мужа. Вскоре Реджина потянула отца куда-то в толпу, и наблюдение прекратилось. Кора прошла вдоль высокого железного забора, походившего на высокую кладбищенскую ограду, что ей никогда не нравилось, прошла под деревьями и оказалась у винтажного автомобиля. Водитель не тронулся с места, не поспешил уехать. Он приоткрыл дверь и вышел наружу. Мужчина лет сорока с гладко выбритым лицом и каштановыми волосами, в коих виднелись серебристые седые пряди, особенно видные под апрельским солнцем. В его лице было что-то смутно-знакомое, будто бы Кора его уже встречала, но не могла вспомнить где и когда. — Прекрасный день для торжества, не так ли? — произнес он, широким жестом указав на толпу на террасе. — Кто Вы такой? Взорвалась хлопушка, и послышались одобрительные возгласы. — О, не столь важно, — мужчина сделал паузу, будто чего-то от нее ожидая, — У Вас прекрасный дом, прекрасный муж… — он со вздохом отвел взгляд от двора и посмотрел прямо в глаза Коре так, что той стало жутко, — У Вас прекрасные дети, миссис. Особенно младшая девочка. Сколько ей, шесть? — Что Вам нужно? — женщина обхватила себя руками, когда по спине прошел холодок. — Могу я её купить? Мужчина улыбнулся, и перед глазами Коры, словно ядовитые пёстрые бабочки-парусники, замелькали смутные воспоминания. Все десять лет она об этом думала. Все десять лет жила в страхе, мысли о мистере Голде не покидали её даже в самые светлые моменты жизни, не покидали ни ночью, ни днем, омрачали все, становились причиной головных болей, нездоровой привязанности к алкоголю и кошмарных сновидений, куда его образ приходил снова и снова, снова и снова забирал у неё детей. — Я… видела Вас раньше, — скованная страхом, она не могла пошевелиться, хоть больше всего на свете ей хотелось, бросив всё, уехать с семьей как можно дальше прямо сейчас, в эту секунду. — Верно, Кора. Не только видели, но и обворовали, нарушив взаимовыгодную сделку, — несмотря на улыбку, в глазах его, что были словно мутные стёкла, читалось нечто хищное, — Но не в деньгах дело — не такая большая сумма, чтобы я из-за неё все десять лет искал Вас. И вот теперь нашел, — он не отрывал от женщины взгляда, — Я пришел за своим товаром, миссис Миллс. Но условия слегка поменялись. Мне нужна младшая. — Вы хотите сломать моему ребёнку жизнь? — Сломать жизнь? — переспросил мистер Голд. — Но разве не Вы собираетесь это сделать? — усмешка тронула тонкие губы. — Ваша старшая девочка росла бы с рождения с любящим отцом, если бы всё было честно. Я бы нашел на ее вопросы все ответы. А сейчас, — мужчина прикрыл глаза, — выкручивайтесь сами. Не знаю, как Вы объясните её сестре, что продали десять лет назад собственное дитя, и расплачиваться за это ей. — Я расторгаю сделку, — отрезала Миллс. — Как хитро. Тогда предлагаю новую, — мужчина замолк в притворных размышлениях. — Не сейчас, но через двенадцать лет я возьму себе в жены юную леди, Вашу младшую девочку… — Нет, нет, нет! Это исключено, — забыв о привычной чопорности, прервала Роберта Кора с немым отчаянием, едва заметным в холодных карих глазах. Торговец же был невозмутим. — Есть в… — он осёкся, — как Вы её зовете? Ах, да. В Реджине что-то необычное, чарующее. Гены Вашего мужа, возможно? — улыбнулся Роберт, вновь переведя взгляд на играющую у клумбы девочку в пышном пурпурном платье, — Соглашайтесь на сделку, Кора. Или я уничтожу всё, что Вам дорого, — с ледяным спокойствием закончил он. — Ах да, вся полиция в округе подкуплена, не обращайтесь туда, — он довольно усмехнулся, оборачиваясь к женщине спиной, и сел обратно в машину, — Хочешь, чтобы все шло по плану — позаботься о деталях заранее. Высунув из окна руку, мистер Голд махнул Коре на прощание. Автомобиль тронулся и вскоре скрылся в цветущих деревьях за поворотом. Женщина даже не заметила подошедшего мужа, что встал рядом, глядя ему вслед. — Кто это был? — спросил Генри, нахмурив брови, — Эй, Кора, все нормально? Ты вся бледная. — Это… это старый знакомый. Заехал поздороваться, — она выдавила из себя улыбку, — Не бери в голову. — Ладно, идем. Мужчина тепло улыбнулся и приобнял Кору за плечи. Они вместе направились обратно к гостям. Прошли мимо детей, весело играющих в жмурки, бегающих и смеющихся, падающих в траву, пачкая в ней колени. В их числе которых были и её дочери, и Кора тогда впервые подумала о том, что от прошлого бежать бесполезно. Оно всегда найдет тебя, где бы ты ни был. И мистер Голд был живым тому подтверждением.