Бойтесь немцев, дары приносящих

Тальков не помнил, как набрал в бидоны воды и вернулся домой. Снежная пелена обволакивала всё, не давая разглядеть даже здания домов. Казалось, Ленинград уже вымер и из звуков существовал один лишь скрип снега под валенками. Игорь даже немного удивился, когда вдруг оказался возле знакомой двери родной квартиры. Войдя внутрь, он поставил бидоны на столик под крючками для одежды и припал спиной к двери. Только сейчас он начал прокручивать в голове встречу со странным мужчиной, который хотел его куда-то увести. Только сейчас осознал, что отдал деньги какому-то жулику, наивно поверив, что в пачке действительно печенье. В душе мелькнула вспышка агрессии и, как следствие, желание вернуться на базарчик и набить морду воришке… Но он понимал, что попросту не дойдёт. Пурга, снегопад, холод, тьма ночи… Хотя, возможно, было не очень поздно. Просто город больше не освещался. Немного постояв и набравшись сил, Игорь стащил с себя варежки и полушубок, после снял и шапку, отряхнув с неё слой белёсого снега. Взяв бидоны, он прошёл на кухню. Остатки хлеба лежали на тарелке под кусочком газеты. Начиная растапливать «буржуйку», Тальков бросил этот самый кусочек в оранжевый огонёк. После сходил за тетрадями и книгами и тоже отправил их в печку. К сожалению, все запасы газет, журналов и даже открыток закончились. Остались только книги. Жечь их — кощунство, конечно. Но выбора не было. Когда вода была слегка подогрета, Игорь съел три маленьких кубика хлеба, оставшиеся пять принёс бабушке. Та сидела на кровати и смотрела в окно, заклеенное «белыми крестами». В темноте её фигура казалась призрачной тенью, иллюзией. — На, поешь, — поставив чашку и блюдце на столик у кровати, Тальков прошёл к окну и не увидел за ним ничего, кроме белоснежных миражных силуэтов и разыгравшегося снегопада. — Знаешь, кого я сейчас видела, Игорёк? — тихо произнесла бабушка. — Кого? — с удивлением спросил Тальков, оборачиваясь на старушку, — зря я дверь не закрыл… — Андрея Шереметьева. — Кто это такой? — непонимающе отозвался мужчина. — Когда я была совсем молоденькая, встретила на балу у Карловских молодого офицера. Красивый был, глаза синющие-синющие, волосы чернее кавказской ночи. Высокий, стройный, как тополёк. Мы с ним танцевали три танца подряд, потом он мне записочку в ладонь вложил, а там стихи… — Светлана Григорьевна закашлялась и медленно потянулась за чашкой, поднесла её к пересохшим губам и сделала глоток воды. — Как же он оказался здесь? — чуть прищурившись, поинтересовался Игорь. — Сама не знаю, — покачала головой старушка, — стоял, где ты сейчас стоишь и руку ко мне тянул. В ушах снова зазвучали звуки вальса, что кружил нас тогда… Словно не было этих пятидесяти пяти лет разлуки. Всё такой же красивый, такой же молодой… — Бабушка, показалось тебе, — грустно улыбнулся Тальков, — ты лучше поешь, силы нужны. — Я ведь часто потом думала о нём. Вспоминала тот яркий вечер, залитый светом гирлянд и свечей… В семнадцатом году его убили «красные». Его сестра, уезжая в эмиграцию, сообщила мне, что он любил только меня и оставил мне подарок… Золотую шкатулку, полную украшений, — с долей мечтательности отозвалась бабушка и вернула чашку на столик, — Игорёчек, я не выдумываю. Всю жизнь молчала. А теперь терять нечего, все умерли, кроме тебя. Ты ещё должен пожить, ты же молодой у меня, такой красавец… — Какие драгоценности? Бабушка, прекрати, — добродушно рассмеялся Игорь, удивляясь, что ещё способен на такой смех. Присев рядом со Светланой, поправил шаль на её плечах. — Не шучу, внучок, — положив ледяную руку на кисть Талькова, шепнула старушка, — шкатулка спрятана в старом магазине «Пряник», на Пушкине. Третья половица от двери. Все эти годы драгоценности лежали там. Найди их, выживи, ты не должен умереть. Не для этого ты у нас рождался, не для смерти в расцвете сил. — Ты хочешь сказать, что прятала драгоценности в подполе магазина? — опешил Игорь, всматриваясь в тёмное, иссушенное лицо. — Да. Возьми их. Они теперь твои. А Андрей Андреевич не зря приходил ко мне сегодня. За мной… — она начала медленно укладываться и Игорь встал. Укрыл бабушку одеялом и поставил блюдце с кубиками хлеба у её головы. — Поешь, — шепнул он и вышел, не прикрывая за собой дверь. Вернувшись в большую комнату, он зябко потёр плечи и улёгся на холодный диван. Отвернулся к спинке и согнул ноги, кладя ладони между колен. Так теплее. Очень скоро он погрузился в болезненный сон. И снился ему шумный бал в одном из лучших домов Петербурга. Свет слепил, дамы в пышных платьях, с бриллиантами на пальцах и шеях, счастливо улыбались своим бравым кавалерам. Давно ушедшая в прошлое эпоха играла похоронный марш одним из вальсов Шопена.