Бойтесь немцев, дары приносящих

Когда Игорь открыл глаза, комната была залита холодным серебристым блеском. Это был не свет солнца, но свет дня. А солнце… Ленинград уже очень давно не чувствовал его тепла. «Умер я или нет?» — замедленно думал мужчина, чувствуя окоченение во всём теле. Бодрствование походило на сон наяву. Сперва Тальков даже не видел прямоугольника окна. Всё серебрилось и только. Кое-как приняв сидячее положение, Игорь с трудом встал. Ноги практически отказывались работать, казались деревянными, всё тело было будто промороженным изнутри. Ощущая себя на грани остановки сердца, Тальков, держась за стену, добрёл до той комнаты, где оставил накануне бабушку. — Ба, — сипло, почти беззвучно позвал, глядя на маленькое тело. Да, она казалась ещё меньше, чем была до войны. Сделав три шага по направлению к кровати, Игорь увидел открытые глаза и слегка приоткрытый рот. Пульса не было, тело давно заледенело. «Умерла. Наверное, уже встретила того, кто к ней являлся. Своего графа… или князя» — с грустью подумал Тальков и медленно закрыл бабушке глаза. Блокада лишала не только жизни, она лишала всех тех ярких эмоций, которые было присущи здоровым людям. Потому, закутывая труп в белую простыню, Игорь невольно думал о том, что его существование в нынешнем положении дел — это, скорее, наказание. «Санки нужны» — мелькнула в голове мысль. Оставив на кровати белый кокон, Тальков вышел в коридор. Сделав пару шагов, он замер. Ощутил, что остатки сил оставляют. «Нет, только не сейчас. Отвезти её в морг. Надо. Надо отвезти» — стиснув зубы, подумал Игорь и проковылял на кухню. Возле «буржуйки» лежали куски газетных бумаг. Мужчина зажёг огонь. После подогрел в чашке воду и бросил туда щепотку заварки. Допивая горячий недочай, он вдруг вспомнил о том, что вчера приносил бабушке порцию хлеба. И она его, скорее всего, не съела. Когда он медленно жевал этот черствый кусок, глядя стеклянным взглядом на белый кокон, его мучила совесть. Спустя некоторое время он, как и множество других ленинградцев, медленно шёл по снегу, везя за собой санки. Ближайший «приём покойников» находился всего в трёх домах от дома Игоря. Во время Блокады, когда люди пачками умирали ежедневно, такие пункты были открыты почти на каждом шагу. Оставив тело среди десятки подобных «белых свёртков», он снова заскрипел снегом, двигаясь в сторону булочной. Но сейчас он почему-то чувствовал себя хуже, чем вчера. Сжимая в ладони хлебную карточку, Тальков почти приблизился к зданию булочной, как силы-таки оставили его. Хлебнув ледяного воздуха ртом, он застонал и упал коленями на снег, а после ткнулся в него лицом. В голове играла тихая музыка, кажется, это были звуки пианино. Тальков узнал в ней нечто знакомое и уголки побледневших губ дрогнули в улыбке. Он ощутил, как ледяные пальцы ловко вырывают из его ладони карточку. Но ему уже было всё равно. В другой лежала верёвка пустых санок. Единственное, что имело значение — это музыка в его голове. Музыка, никогда не знавшая войны. А после наступила тишина.