Пидр

«казалось что все на свете из воздуха и дыханья казалось что все готово к свечению и порханью но это мгновенье длилось не более чем мгновенье»

* Вблизи он не такой юный, каким кажется издали. Может, даже старше на пару лет. Кожа чистая и нежная, как велень. Мальчик, сошедший с фламандской доски. С той спорной красотой, что причастна лицам, с которых хочется писать портреты. Лица, избранные художниками, всегда отличаются от лиц, избранных толпой. И у него – такое – лицо. Строгое, симметричное и надменное. Обладатель его вполне себе в курсе, что. И все же, все же. Лицо свое он не несет, но просто использует, чтобы елозить по лбу пальцами, если тот чешется, или подносить ко рту плотный бумажный стаканчик, если внутри пересохло. Макар подходит к нему, когда от него отходит довольная женщина средних лет, прячущая в сумочку маленькую коробочку, кладет свою бессильную симку на стекло – парень смотрит в ответ с легким недоумением, которое чуть выгибает ему брови и рисует над ними две линии тонких морщинок. – Это не работает. Объявляет Макар, вкладывая в простую реплику все мыслимые смыслы. Пишет картину. «Осень Средневековья». В сердце торгового центра. Чужие пальцы подтягивают к себе жесткий геометричный лепесток сим-карты, подбирают мягкими подушечками, выступающими из-под коротко стриженных ногтей, вертят. Словно – он – может отсканировать потенциальную неполадку, просто уложив карточку на ладонь. – В смысле? Не может. – Звонки не идут или что? – Не работает и все. – Вы ее в телефон-то вставляли? Спрашивает вдруг что-то просекающий парень, и по тому, как перестраивается его лицо из усталого, но вежливого, в холодное и насмешливое, Макар понимает, насколько превратно и верно тот понимает его. – Как тебя зовут? – Ясно. А тебе зачем? Они смотрят друг другу в глаза. – Знать. – «Знания умножают скорби». – Это уж точно. Один усмехается и отводит взгляд, провожая мальчика в полосатой шапке. – Не думал, что ты такая ломака. Другой отступает внутрь своей крошечной стеклянной арены, на полшага, не больше. Некуда отступать – позади то же самое. Поза его и настроение переходят в оборону, в каком-то зверином, бойцовском азарте он перекрещивает свои прекрасные руки, пряча пальцы подмышками, и, одновременно, пытается почесать плечом скулу, для чего ему приходится слегка наклониться. – Охренеть, что это? Натурал лезет в чужой монастырь. Думаешь, стоит тебе только свистнуть, и я подскочу? – А что, нет? Макар ставит ладони на стекло, которое остужает кожу до самого позвоночника. Сердце его стучит, словно он на охоте. – Взаимоуважение – это миф. Несомненно. – Это ты к чему? – Прищемило? Передерни. Поправь бегунок. В туалете. Отпустит. – Что означает – нет. – А что ты предлагаешь? Составить тебе компанию? Извини, нет у меня таблички – «перерыв пять минут». Он разбирает руки и втискивает их в задние карманы, вдруг так широко открывая грудную клетку, как на расстреле. – Вообще-то я задал простой вопрос. Что-то ты больно разнервничался. И размечтался. Макар отступает, пряча свои холодные руки в карманы куртки. – Кто тут еще размечтался? Потом резко высвобождает их, выворачивает сумку, копается в ней, вытаскивая мятый лист, затертый и выпачканный углем, пишет на нем коротким обломком карандаша, чей острый край впивается в кожу, номер своего телефона, оставляет бумагу на стойке. Как сброшенный деревом лист. – Позвони мне, когда успокоишься. – А если нет? – Выпей пустырника.