Пидр

«если дно обернется небом» «большего никто и не просил»

* Макар просыпается в прохладной тишине Сениной кельи. Хозяин спит, привалившись к нему и поджимая под себя холодные руки – греется. Макар осторожно приподнимает затекшую руку, шевелит ею, загоняя кровь в вены, потом заправляет растрепавшиеся Сенины волосы ему за ухо, легонько касаясь пальцами, из нависшей, как гроздь руки. Тот сразу же просыпается. В мгновение напрягаясь так, словно все его жилы натянули на грифе. Не знает, что делать? Выбирает. Выжидает. И делает вид, что так и надо. Когда у него пар из ушей, которые покраснели. – Привет, – говорит Макар. Сеня не отвечает. Макар переворачивает его на спину, встречая, наконец, реакцию. Сопротивление. – Они уже все встали. Наверное… Слабое такое сопротивление. В дверь стучат. – Сеня, вставай, без пятнадцати. Слышишь? – Ага… мам. Они оба застывают, погребенные вулканической пылью. Макар, нависающий над ним, тает первым и утыкается ему в грудь, сдерживая смех. Прикусывает легонько кожу. – Извращенец. Шепчет Сеня. Двери хлопают, все глуше и глуше. – У меня там мама. – Но ведь не бабуля. – Заткнись лучше. И вообще, мне пора. – Ладно. Макар его выпускает, и Сеня спешно одевается – сразу футболку, потом домашние треники. Но, пока он в одной только футболке, это как-то – совсем... – Вали, мне собираться надо. – Собирайся. – Дома помоешься. – Типа, ни поесть, ни поссать? В прошлый раз я чуть не умер. – Блядь. – Ну я так-то человек. – И как я тебя буду объяснять? – А так-то – как будешь объяснять? – Выведу… Макар надевает штаны, застегивает рубашку, промахивается с петлями – та бугрит на груди. И пока перестегивает – в комнату врывается (Сеня поднимает крючок) его бешеный сын-брат-племянник? В каком-то мушкетерском прыжке. Расставив ноги и выставив вперед руку, как будто у него в кулаке – шпага. – Опять этот! Сикараха бросает злющий взгляд на Макара. Тому аж дурно делается. Просто какой-то Омен. Носы у них с Сеней похожи, разрез глаз, подбородок. Но волосы у мальчика светлые, щеки круглые, уши торчком. – Матвей, сколько раз тебе говорить, чтобы ты стучал. – Так неинтересно. – Ты оделся? – Как видишь. – А это что такое? Сеня приседает перед ним на корточки и тычет пальцем в живот. – Это – варенье. Оно само упало. Я не виноват. – С потолка, что ли? Матвею нравится эта идея, и он довольно кивает. – Иди и переодевайся. – Не хочу. И он сразу же убегает. Сеня хмуро смотрит на Макара. Они похожи. Может, и правда... И что – тогда? – Извини. – За что это? – Я, может, влез в твою жизнь? – Может? – Скажи, что я был бухой. – Зачем… а… своей бабе тоже скажешь, что ночевал у друга, потому что перебрал, не хотел расстраивать ее и будить? – Нет. – Ну да, придумаешь что-нибудь по дороге. Сеня уходит, стаскивая полотенце с дверцы шкафа, который он, как будто, вообще не закрывает. * Макар заправляет кровать. Кобальтовая простыня с белыми кораблями, наверное, из комплекта Матвея, белый пододеяльник в крошечный зеленый цветочек, розовая наволочка. Покрывало под кроватью. Макар его хорошенько встряхивает – пыль вылетает клубами. Кашляет. Матерится. Просто сворачивает и кладет на место. На пол. Сам садится на краешек койки. Смотрит в стену. Дядька, с сигаретой в зубах, с лицом, испещренным морщинами, как волнами полотна Ван Гога, смотрит на него в упор и как будто сочувствует. Хоть кто-то. Белоснежная яхта на синих волнах кажется такой пестрой… Акула. Женщина в красном платье. Босая. Детский рисунок – открытый космос, где летают жираф и какая-то неопределимая поебота. Оба – в белых кругах скафандров. Лес. Шишкин. Свет золотой. Макар никогда не понимал, как такой свет передать. Сеня в обнимку с мужиком. Мужик – Жоржетта. Мужиком ей лучше. Окно в Париж. Шагал. Завтрак слепого. Пикассо. Слон. Спускается глазами на стол. Встает и подходит к нему. Очки. Тонкие дужки. Макар цепляет их на нос. Глаза режет. Как будто он на него самого смотрит. Поворачивается на звук открывшейся двери. В очках. Сеня глядит на него. И закатывает глаза. – Ботан. – Но ведь они – твои. – И что? Сеня переодевается. Макар снимает очки.