Пидр

«Государыня помнишь ли как строили дом всем он был хорош но пустой» «только шум на реке да кленовые листья успокоят мне душу согреют меня» «буду есть желуди отруби»

* До Пети дойду. Легче сказать, чем сделать. До Пети, блядь, шесть остановок чапать. Сигарет – 2. * Через сорок минут Макар входит во второй подъезд панельной пятиэтажки. Дальше – четыре пролета вверх. Звонит в круглый звонок с круглой темной кнопкой. Ассоциации какие-то неуместно порнографические. Дверь в квартиру открывает «витязь в тигровой шкуре» и «вещий Олег» – Рус. Лан. Юный Петин постоялец, обучающийся на третьем курсе физвоза и активно подрабатывающий фитнес-тренером. Несмотря на размер и рост – Рус – самый кроткий и милый человек из всех, кого когда-либо Макар встречал в жизни. – О, привет. Радуется молодой богатырь и тут же протягивает Макару руку. – Заходи. Петя как раз в магазин ушел. – За едой? – Ага. Слава Богу. – Ты голодный? – Пожалуй, даже отчаянно. – Как хорошо, а то я в воскресенье к маме ездил, она мне трехлитровую банку борща наварила, Петя не ест, ему это – совесть не позволяет, мясо там, все дела, а я уже вроде и не могу один. Будешь? Макару мама тоже – наварила борща. – Буду. – Отлично. Воодушевленный Рус, как корабль, радостно отчаливает на кухню, и принимается там – бренчать кастрюлями, стеклом, поварешка у него, кажется, свалилась в раковину. Макар не торопится раздеваться. У них прохладно. Окна большие, родные, старые, щели толщиной с палец, впускают холод даже под ленты малярного скотча, которым они заклеены. – Нормального хлеба нет, одни какие-то Петины сухари, – Рус считывает с этикетки, – из пророщенного зерна пшеницы и ржи, с курагой и кунжутом. Жрать их нельзя, я тебе сразу говорю, с чего они столько стоят, не понимаю? Он ищет дальше, глядя в холодильник и спрашивая в него же: – Еще колбасы кусок есть, яйца… Пожарить? Стыдно соглашаться, но: – Если можно. Желудок наматывается сам на себя только от слов, а от запахов – сворачивается в тугой болезненный узел. – Ты чего не раздеваешься? – Замерз. – А… это от голода. – Наверное. Чем занимаешься? – Работаю. Зима – все готовятся к корпоративам, второй нормальный выходной за две недели. Книгу читаю. – Что за книга? – «Илиада». Глядя на Руса, Макар понимает, что шаблонов – не существует. – И как? – Длинная. – Да… я не осилил. – Да… И трудная. Я ничего почти не понимаю. – И в чем прикол? – Ну… это, как штанга. Начал – тягай. – Думаешь? – Так, а че? Если все сразу бросать, вообще ничего не сделаешь. – Пожалуй… Рус – философ. Гуру. С. Перед носом Макара появляется невероятно реальная тарелка супа, очерченная так четко, что кажется какой-то даже слишком настоящей. Центром вселенной. Он забирается пальцами ей под бортики. Греет подушечки. – Приятного аппетита. Желает Рус и разбивает яйцо на уже шкварчащую колбасу. – Спасибо. Макар погружает ложку на дно к картошке и мясу, когда дверь со скрежетом открывается. – А, вот и Петр. Рус выходит его встречать, возвращается с шуршащими в руках пакетами, из одного сказочно выступает багет – золотой. Макару отрезают второй за горбушкой кусок. Черного. – А можно горбушку? – Можно, отчего нельзя? – Салют. Петя, тощий, как сушеная собачья косточка, объявляется на пороге с пакетом фруктов, которые, в основном, бананы. – Я тебя не ждал, думал, мы спишемся. – У меня телефон сломался. – А. Рус убавляет огонь под сковородой и погружается в чтение книги, за которой успел сходить, куда-то вглубь квартиры. Простое и доброе лицо его Гомер искажает слишком уж крепкой думой. Но ему идет. С плиты доносится странный треск – яйцо чуть подпрыгивает, Рус откладывает книгу, переворачивает стряпню непрожаренной половиной вниз, держит несколько секунд, а потом переносит содержимое сковороды в опустевшую миску Макара. Его просто хочется все время благодарить. – Спасибо. Макар подбирает второй кусок хлеба. – Я все верну. Рус смеется. Петя смотрит на него с неприкрытым осуждением. – Это первый раз, на моей памяти, когда ты у меня ешь. – Да, и у меня тоже. Подтверждает Рус. Хорошо. * – Посмотришь работу? – Давай. Макар дожевывает оставшийся хлеб по дороге к полотну. Так… Ну… – Это «Величие». – Я так и подумал. Лжет Макар. И Петя ему не верит. – Что не так, скажи. – Хм… м… х… – Вербально. – Может, красного – вот сюда. Какое-то... пятно. Королевский цвет, все-таки. Монархия. Да, точно – нужен круг. Пусть читается, как держава. Арена. Мишень. Эшафот. Отрубленная голова. Революция. Мария Стюарт. Ванна Марата. Вопль. Выстрел. В конце концов, это уравновесит ту загогулю серую… – Это аспидный. – …а то сейчас видишь, заваливается вот здесь, а здесь – пусто. И ты сразу почувствуешь ее, как вероломство. Измену. Яд. И добавь здесь углов. Она у тебя слишком плавная. Безвольная. А ей нужна четкая форма, как у топора. И еще – толпа. Нужна толпа. Это обязательно. Только я не знаю, как это передать... черная она или белая. Масса безликая или сила. Может быть, сюда... но вот, опять же, форма какая... У Макара аж пальцы сводит, как ему хочется работать. Он сжимает пустые кулаки. Петя смотрит на него строго. – У тебя в палитре только три цвета. – Что? – Три цвета, говорю. Черный, белый и красный. – А… может. Да… Я, наверное, немного дальтоник. – Это смерть для живописца. Макар отрывается от холста. Весь его пыл тут же гаснет, облитый холодной водой. Он стряхивает капли со створок раковины и запирается в нее. – Не для графика. – Но ты и не график. – Ты вроде просил помочь. Макар забирается в карман так и не снятой куртки, вытаскивает пачку. – Покурю пойду. Выходит на балкон в носках. Потом возвращается. Находит в прихожей свои ботинки, надевает их на балконе. Курит. И не понимает, зачем он все еще заводится так, если знает, чем все это вечно кончается? Ветер провожает дым, вальяжно, как под руку. Сверху все такое маленькое. Игрушечное. Переставляй машинки, роняй деревья, подхватывай людей, уноси в Канзас. Дверь с грохотом открывается. Рус громко басит из комнаты: – Я ему тоже говорю, что красного не хватает, а он не слушает. – Я – слушаю. Уверяет Петя, сидя перед своим творением в позе лотоса. Макар заглядывает в соседнюю комнату, которая без коридора сразу течет из Петиной. Рус лежит на кровати, раскрытая книга покоится у него на груди, вывернутая буквами в ребра. – Можно у тебя переночевать? Кроме кровати у него есть диван, узкий и неразборный, но все-таки. – Да без проблем. Отвечает Рус, закрывает глаза и зевает, засасывая весь воздух из комнаты внутрь своей богатырской груди. – А у тебя бумаги нету? – Только для принтера. – А карандаш? – Ручка. И еще там где-то черная валялась. – Пойдет. Можно? – Угу. Все там. Рус показывает в сторону углового компьютерного стола и тихо засыпает со своей книгой, как с младенцем. Макар вытаскивает несколько листов, расписывает обе ручки на клочке какой-то визитки. Забирает все с собой, выключает свет и идет на кухню. Садится к столу. Который хочется наклонить на себя. И вдруг чувствует – первый раз – приступ настоящей острой тоски по дому, по своему. Месту. И праву. Начинает набросок. С лица. Рисует Сеню. Уже привычно. Вбито в пальцы. Потом откладывает эскиз. Смотрит в окно. На листе оформляется голова, со змеиной пастью, клыки. Тонкий раздвоенный язык пробует воздух. Глаза закрыты. Дальше – Сеня. Голый король. В стеклянной юбке императрицы. Сквозь которую весь он, как на ладони. Веер скрывает губы. Не наготу. Потом он такой, как есть. Сидит на стуле, спинка которого упирается ему в подмышку. Шрамы на ребрах. Макар прячет их под пальцами. Трогает его за плечо. Гладит по контуру. За окном полная темнота. И – он сам, отраженный светом. Макар собирает рисунки и идет в комнату. Петя лежит под холстом, с ноутбуком на животе. Смотрит что-то в наушниках. Рус тихонько похрапывает. Макар ложится на диван – тот скрипит под ним. На бок. Больше никак не втиснуться. Руку, согнутую в локте – под голову. Закрывает глаза. * Просыпается от того, что его зовут. Иди ко мне. Иди ко мне. Иди ко мне. И ему так хочется слушаться. Как будто нет у него никакой своей воли. Садится, спуская ноги на пол. Выходит опять на кухню. Выпивает стакан воды. Прислоняясь к нему виском. Раскладывает листы на столе. Берет ручку. Черкает.