Пидр

«она так ревнива в роли моей жены»

* Они набегают в кухню, и Макар понимает – утро. Хоть за окном, по-прежнему, тьма. Оба, по очереди, пьют воду. Рус идет в душ, а Петя встает в позу собаки прямо здесь, на полу. Поднимает голову и просит: – Я вчера немного переборщил. Макар думает, что он и сейчас немного перебарщивает. – Ты просто взбесил меня. Все перекроил. Теперь я вообще ничего не вижу. Потерял связь. – С чем? – Со своей картиной. – Да, бывает. Петя перестает быть углом и встает в полный рост. Макар закручивает листы с рисунками в сверток. – А почему ты и вообще здесь? С Ирой, что ли, поругался? – Было дело. – А… жалко. – Не знаю. Петя с хрустом откусывает от одной из своих хлебных пластин. Крошки разной величины сыплются ему на грудь – крупные он успевает поймать ладонью, остальные падают на пол. Рус возвращается. В одних трусах. Петя закрывает глаза ладонью. – Черт тебя дери, атлет хренов, надевай штаны. И вообще – вещи. Атлет невозмутимо достает из холодильника два яйца и опускает их в ковшик, вариться. Он похож на гору, и ноги его, как деревья. – Я сырой, еще скажи спасибо, – оттягивает резинку и шлепает ей по животу, – что я трусы надел. – Изыди. – Не комплексуй. – Да иди ты. Петя выходит, а Рус кричит ему вслед: – Я тебе давно говорю, завязывай жрать зерно, переходи на белок, я тебе программу тренировок составлю. Но не получая ответа – нажимает кнопку у чайника. – Будешь кофе? Спрашивает Макара. Тот кивает. – Что это? Интересуется Рус, с любопытством рассматривая изрисованный с обеих сторон листок бумаги. – Да так. Думаю. – Про круги? – Нет… про то, чем отличается «о» от «ноля». – И чем? – Не знаю. Все, на самом деле, зависит от шрифта. – Какая разница-то? – Ну… ноль сплюснут, как земной шар, а «о» - круглая, как глобус. – Понятно. – Что понятно? – Что отличаются они так же, как желаемое от действительного. - Хм, я пришел к такому же выводу. Рус кивает, как будто это что-то меняет или доказывает, и принимается нарезать хлеб на доске, у которой уже вся сердцевина вырезана. * После завтрака богатырь отправляется на подвиги и оставляет немощных и неимущих одних. Макар, который не спал сто лет, падает на диван, носом в сгиб. Пытается уснуть, но это так трудно, когда Петя портит себе карму тем, что орет в монитор на заказчика. Матом. Тот, к счастью, не слышит. – Сука, да в жопу себе засунь свои правки! Покрупней ему, блядь, да поярче. Что ты понимаешь-то, хрен моржовый? Кто тут художник вообще? Пете явно не помешала бы медитация. Или что-то покрепче. Макар встает с дивана. Выходит из комнаты и застает его лежащим на кровати, лицом в покрывало. – У тебя все нормально? – Нет. Он думает, что можно вставить пару слов в уже сверстанный макет так, что это совершенно ничего не изменит, будто это какой-то сраный пустяк! Тогда, как мне придется все переделывать, и я совершенно не ебу, куда это теперь вставлять, кроме его задницы. Еще он просит увеличить надписи. Как будто все слова – главные, и ему совершенно посрать на то, что такое акценты. Мало того, шрифт ему не читается. Он мне говорит: нечего эстетствовать! Да у меня вся карма засралась к чертям собачьим! Заебало, ей-Богу! – Может, тебе просто подышать немного, успокоиться там? – Сигареты есть? – Одна. – Ну почему? – Да бери. – Не, последняя – это святое. – Ну, давай, на двоих раздербаним. – Я год не курил. – И еще год не будешь. – Ты разве не должен меня отговаривать? – Хорошо, не кури, я более чем за. – Еще чего! * Оставшийся день Петя как будто даже спокойно трудится, Рус возвращается поздним вечером, усталый, но жутко и томно довольный. – Какая женщина… Мечтательно говорит он и скрывается у себя в комнате. Петя фыркает и запускает приостановленный было сериал. Макар, загнанный в угол недосыпом и каким-то бесчувственным отупением, резко встает. Решение принимается само собой, скоропостижно легко. – Я, может, приду через пару часов. А, может, нет. Говорит он и хлопает дверью. Через несколько секунд возвращается. – Никто не одолжит мне пару сотен на неделю, может, чуть больше? Пока ждет назначенный – [Рено Дастер №396. Будет через 5 мин.] – забирает рулон рисунков. * Отдает таксисту две бумажки, получает с них восемьдесят рублей железом. Всю дорогу оплакивает свою машину и жизнь. Водила – дятел. Подходит к забору, открывает причудливую защелку Сениной калитки – медведь свирепо лает за ней, отрабатывая свой хлеб. Макар заходит внутрь, пес резко замолкает, сменив гнев на милость, подкидывается к нему – не так, как к Сене, спокойнее – но хвостом машет и смешно нюхает. Макар обнимает его, как родного. Горячего. Огромного. Поднимает голову – света в окнах нет. Дом темный, как пустая коробка. Сердце куда-то очень низко проваливается. * Дверь открывается после второго звонка. На пороге – Сеня. В тонкой серой футболке и растянутых джинсах. По лицу его пробегают тени тысячи выражений. Не знаешь, какое выбрать. А какое из них – настоящее. Его истинное лицо и чувство. Пока гость тупит, хозяин затягивает его за порог, закрывает дверь и обнимает. Макар в ответ – обмирает. В том числе и от – страха. – Что, зассал? Спрашивает его Сеня в самое ухо – горячий воздух закручивается внутри, пронизывая до самых костей, так что – мороз по коже. – Правильно. Я тебе, козлу, звонил, а ты трубку не брал, и теперь ты являешься и думаешь, что я брошусь к тебе на шею, и буду… Макар не дает ему закончить, а просто сжимает обручами рук, смиряя собой, как рубашкой. Просит продолжать: – Давай еще поиграем в это. Сеня не двигается, но и не вырывается. Так странно. А как же – все? Мама. Бабуля. Матвей. – Они ушли к Лере. Сеня читает мысли. Макар выдыхает ему в шею, по которой тут же бегут мурашки. Целует. И в губы. Сеня отвечает. И даже – очень. Залезает под пояс джинсов… – Блядь, что это? Макар краснеет до самых кончиков. Ушей. Ногтей. Волос. – Ты без трусов, что ли? Господи Боже! Сеня так крепко вцепляется ему в пояс, что Макар совсем не уверен, что его сейчас не нагнут. Глаза бешеные. А сам – отталкивает. – Твою мать? Святоша недоделанный! – Да че ты, совсем? Я у ребят постирал. У них так холодно – вот и не высохли. Грязные мне, что ли, в кармане носить или ходить в сырых? Я и так весь замерз... – Тебе пять лет, я не понимаю? У каких ребят? – Почему ты злишься? – Я – злюсь? Нет, нет, нет. Я – очень радуюсь. Да что там – преуменьшать? Я просто счастлив. Ты ведь обосрал меня сверху донизу, упиздовал непонятно куда, ебал вороным конем на мои звонки и еще приперся не при полном параде. – Ты волновался за меня? – Да щас, губу с пола подними. Все, что меня интересует, это твои трусы. Вот теперь иди туда, где ты их оставил, и сиди там, безвылазно. – Давай потом поговорим, у меня стоит. – Иди в жопу. Уважаемый (ая) приглашаем Вас