Sectura

Огонь на кончиках свечей слабо подрагивал, когда мужчина резко встал со своего кресла. Полы его мантии взметнулись с обеих сторон, так что рядом сидящего парня обдало спёртым воздухом и тёмные прядки неряшливо распались на треугольнички на лбу. Мужчина рядом, почти перекрикивая говорящую тихим нервным голосом старуху, громко воскликнул, называя план глупым и необдуманным. — Господин Пак, — скрипела старуха своим едким древним голосом, медленно обмахиваясь старым кружевным веером, — поспокойнее, пожалуйста. Мы пока обдумываем. — Вот и обдумывайте! — крикнул высокий мужчина в грузных чёрных одеждах, припечатывая кулаком по благородному дереву стола. — Нечего трогать мою семью до тех пор, пока всё окончательно не станет ясно! Чимин сдавленно посмотрел на злющего отца, у которого по лицу к шее расползалась яростная краснота. Его глаза сверкали в полумраке комнаты, когда он, замолчав, начал разглядывать притупленные лица собравшихся. Некоторые до сих пор стыдливо скрывают лица за отвратительными масками, которые остались ещё со времен войны. Лицо Чимина открыто публике. Мужчины смотрели на него с невероятной жаждой поскорее спихнуть на него многие ужасные вещи. Отец, злобно сверкая глазами, глядел на старуху в потрёпанной тёмно-синей мантии с мерзкими оборочками по линиям швов. Она почти беззубо улыбалась, рассматривая придавленного к собственному креслу мальчишку, что вжимал голову в нетвёрдые плечи. — Что нам скажет сам Чимин? — старуха старалась мило улыбаться, но улыбка её была нервно злая. Неидеально ужасная. Чимин молчал. Его коробило чувство неправильности всего здесь происходящего. Это давило на его плечи, отчего хотелось просто забыть, что он здесь, что его отец влиятельный волшебник в этих кругах, что его семья многим обязана этому шабашу. Что он сам обязан им всем. Ему не стоило труда рассказывать на собраниях сказки, как сильно он ненавидит грязную кровь. Как сильно его будоражит существующая грязь. Как многое он готов отдать за избавление от нечистот. Отец им гордился. Мать манерно приглаживала воротнички его рубашек перед выходом в свет. Чимина тошнило от показушности всех этих собраний, всех этих глупых людей. Он не был готов признаться даже себе, что не в силах ненавидеть целый мир, как все здесь. Он быстро пробежался дрожащим взглядом по помещению и сидящим за длинным столом людям. Все они как один — мертвенно ужасающие. Улыбающиеся, смотрящие на него бешеными глазами, от которых кровь в венах непроизвольно стынет. Слюни собирались в его глотке едкой желчью у корня распухшего языка. На его фигуре сосредоточились все заинтересованные взгляды в этой комнате, когда он, наконец, сглатывая, поднялся. — Я готов, — произнёс он, прокашливаясь. Он слышал свой голос словно со стороны и удивлялся, насколько тот холоден и трескуч. — Для меня это будет честью. — Чимин, — голос отца был тихим и чёрствым. Чимин знает, что ему определённо нет дела до его ещё глупой юности. Отец просто боится позора. Он хочет, чтобы всё было идеально. — Все в порядке, отец, — Чимин старался храбриться, немного расправляя плечи. Он видел, как черноволосый парень в конце стола дёрнулся от его слов. Отец выдавил притворно довольную полуухмылку, но Чимин точно знал: она была адресована не ему. Тогда собравшиеся одобрительно качали головами, натянуто улыбаясь сыну Пака. Не меньше дюжины человек поднялись на ноги почти разом, и Чимин видел лица некоторых, не покрытые масками. Видел одинокие озлобленные глаза каждого, и по коже бежали мелкие мурашки. Он не хочет быть таким же. Стать таким, как его родители. Он хочет быть лучше, выше во всех отношениях. Чимин не уверен, но ему казалось, что взгляд его приобрёл такое едкое лицемерие, отчего он начал сам себе улыбаться как сумасшедший. О да, он определенно лучше всех здесь собравшихся. Он чище. Парень в углу тоже встал, его отец, грубый и тяжёлый человек, плотнее запахнул свою мантию с тёплой меховой подкладкой, и подтолкнул сына к распахнутым эльфом дверям. Черноволосый бросил последний затравленный взгляд на ухмыляющегося самому себе Чимина и, вжимая голову в меховой ворот своей мантии, широкими шагами покинул комнату. Хозяйка поместья, низкая скукоженная старуха с серой безжизненной кожей, изрытой старыми шрамами, мерзко улыбалась выходящим, кидая мерзостно приятные слова на прощание. Её белые перчатки натягивались на отёкших от старости руках, когда она тянулась пожать руку отбывающим. Женщина под устрашающей маской низко склонила голову, касаясь краешком маски тыльной стороны старухиной руки, словно целуя её. Старая ведьма хихикнула и что-то прошептала высокой женщине в маске, и та, слегка наклонив голову, с громким хлопком растворилась в сизом воздухе. Чимин следовал за своими родителями, приближаясь к ожидающей их карге, что так упорно тянула свои дряблые щёки в сладкой улыбке. Мантия отца величественно развевалась от быстрого шага, и Чимин ощущал старый закостенелый запах отцовских духов, от которых хотелось блевать. Мать его, подойдя к хозяйке дома, мило улыбаясь, поклонилась ей, словно в дань уважения, и отец поклонился тоже, дергая нерадивого сына за рукав. — Какой славный мальчик у вас растёт, — запричитала ведьма, скрипя своим голосом, словно несмазанными дверными петлями. Сова, сидящая на спинке ближайшего стула, громко клацнула острым клювом, будто подтверждая её слова. — Должно быть, вы многое положили в его воспитание. — Всю нашу жизнь, — проговорил отец и, снова поклонившись, трансгрессировал. Мать Чимина особо не церемонилась со старухой, улыбаясь ей всё так же натянуто, словно уголки ее губ пришили к определённому месту. Она схватила сына за руку, выходя из поместья. Буквально через пять шагов она крепко прижала Чимина к своему телу, прося его подготовиться, и они с таким же характерным хлопком аппарировали в собственный дом.

***

По полу в чиминовой комнате разбросаны книги. Он смотрит на воцарившийся вокруг него беспорядок и беспомощно вздыхает. Чимин ненавидит беспорядок. Он хочет встать и убрать разбросанные книги в шкаф, расставляя и по полочкам в алфавитном порядке, но всё, что он может позволить себе сделать, — это лежать и глупо вздыхать. Мать внизу громко отчитывает отца за несвоевременную болезнь, и Чимину бы улыбнуться на мелкие семейные перебранки, но почему-то не получается. За окном его комнату мерзкое серое небо с собирающимся в тучах холодным дождём. Скорее бы он пролился над их поместьем, чтобы тропинки в саду размыло в грязные лужи и эльфы из прислуги бегали, накрывшись собственными тряпками, что они гордо величали одеждой. До начала занятий остаётся всего пара недель, а он всё ещё никак не может сосредоточиться на предстоящей учебе. Чимин едва ли в привычной своей манере брался за книжки в толстых переплётах. За окном медленно занимается ночь, и Пак смотрит сквозь зарождающиеся сумерки в чёрное, грозящее разразиться ледяным ливнем небо. — Чимин, — мама тихо зовёт его, перестукивая по двери мелкими костяшками руки. Голос её звучит словно из-под толщи воды. — Спустишься к нам? Так вот о чём они ругались. Чимин горько усмехается, выдавливая дрожащее «сейчас». Он прекрасно знает, о чём сейчас ему будут втолковывать. Не зря ведь отец долго и упорно шипел на мать, выговаривая ей за нелепую защиту своего едва ли совершеннолетнего сына. В поместье немного прохладно, и белоснежная сова грустно взирает на хозяина из своей позолоченной клетки с аккуратными тонкими прутьями. Чимин не выпускал её с тех пор, как тэхёнова сова неделю назад принесла письмо от хозяина. «Мерлин, — писал он своим крупным забористым почерком, — мои братья сходят с ума. Они перевернули всю квартиру с ног на голову, когда им пришли письма. Я что, так же вёл себя, когда получил своё?» Чимин улыбался, читая это. Он прекрасно помнит, каким возбужденным и радостным Тэхён был в первый день в Хогвартсе. Его родители-маглы провожали его на поезд, и его маленькая миловидная мама скрупулезно смахивала слезинку с щеки. Зная Кима слишком хорошо, Чимин был уверен, что Тэ, получив своё письмо радостно прыгал по комнате, приговаривая «я так и знал, так и знал». Чимин, получив своё письмо на исходе июля в свои четырнадцать, удостоился лишь сухого кивка отца, который впервые честно проиграл своему сыну в споре о месте его обучения. Мама испуганно прижимала ладонь к искривленному в рыдании рту, когда Пак старший припечатал тяжёлую болючую пощёчину маленькому сыну за неповиновение. «Ты наш позор», — сказал тогда он, с шумом сминая приглашение с официальной печатью школы тёмных магических искусств Дурмстранг. Чимин встряхивает непричёсанную чёлку, спускаясь на тяжёлой лестнице в гостиную, стараясь абстрагироваться от старых воспоминаний. Он видит одного из эльфов, что быстро прошмыгнул из столовой в узкую кухню, тихо прикрывая за собой дверь. Отец Чимина величественно восседает в дорогом кресле у растопленного камина, и языки пламени жадно облизывают горячий камень, пока Пак старший рассматривает жёлто-красные переливы света за кованой каминной решеткой. Мать стоит, покачиваясь, обхватив себя тонкими пальцами за дрожащие плечи. Её фарфоровая чашка с остывающим чаем забытой осталась на аккуратном стеклянном столике у их кресел. — Присядь, — наконец, говорит отец, пальцы его медленно перебирают короткие перестукивания по мягкому подлокотнику. Чимин просто слушается. Он осторожно присаживается на самый краешек сиденья своего кресла, складывая твёрдые ладони на таких же отвердевших коленях. Отец смотрит на него как всегда: с мерзким снисхождением, некоторой долей отцовского превосходительства. И где-то в глубине его тёмных глаз Чимин видит своё отражение, отчего мелкая дрожь бежит по позвоночнику. Со стороны матери доносится тихий всхлип, и она, вздрогнув, будто позволила себе лишнего, сильнее сжимает между пальцами складки своего платья, почти вплотную становясь к холодному стеклу окна. Отец смотрит на неё с жалостью, тут же меняя эмоцию на своём лице на презрение. Его челюсти сжимаются, и зеленоватая венка набухает на бледнеющем виске. Всё-таки они постарели, думается Чимину. Время не щадит никого. Вот и его терпящие любящие родители постарели, и отец всё чаще оставался глубокой ночью в своём кресле, всматриваясь в пляшущее пламя, пока мама быстро взбегала по лестнице, пряча своё красное заплаканное лицо в их шикарной спальне. Так, чтобы Чимин ни за что не увидел её слабостей. Она всегда хотела казаться для сына самой сильной. Она и была сильной до какого-то времени. И Чимин, вероятно, посмеялся бы над своей глупостью, если предметом его иллюзий не оказались бы его собственные родители. Лишь с возрастом он начал замечать, какая слабая женщина его мама. Как прячет она лицо долгими рождественскими вечерами в тёплые меховые накидки. Как смахивает она непрошенные слёзы, провожая единственного сына в школу. Как аккуратно складывает она чистые вещи Чимина в ровные стопочки, не позволяя эльфам приближаться к этой работе. Его мать вдруг в его глазах стала обычной женщиной. Самой обыкновенной. Той, у которой были тысячи переживаний и беспокойств за своего ребёнка, уставшие карие глаза и мелкая дрожь в мягких материнских руках. — Ты знаешь, о чём я бы хотел поговорить с тобой, — сразу без вопросов утверждает отец. Его глаза на секунду смягчаются, но он не даёт этому порыву вырваться из него как из прорванной трубы, тут же закрываясь всеми стенами безразличия. — Что если я не хочу говорить об этом? — вскидывается Чимин. В его глазах полно уверенности и непокорности. Он давно перерос тот возраст, когда один строгий взгляд пригвождал его к полу и он стоял, не смея и слова против выдавить. Он уже давно не самый послушный сын, от которого все родственники впадают в эстетический шок, восторгаясь и нахваливая отпрыска своих близких. — Ты совершенно не думаешь о последствиях, Чимин, — голос отца твёрд и груб. Отец держит закипающую ярость внутри, не давая ей сорваться, потому что обещал жене сдерживаться. — Ты не понимаешь во что ввязываешься. — О, поверь мне, отец, — ядовито выплёвывает парень, откидываясь на спинку стула, — я полностью осознаю каждое своё слово. Всё ещё думаешь, что я маленький, глупый, ни на что не способный ребёнок? Так вот, ты ошибаешься, отец! Я уже давно вырос. Мама резко оборачивается, и Чимин видит застывшие в её глазах слёзы. Сожаление собирается в его груди мерзким, давящим на лёгкие комом, от которого не продохнуть. И отчего-то вдруг Чимину становится нестерпимо стыдно. Он сильно сжимает полные губы, так что кожица вокруг них белеет от напряжения. — Возраст тут не при чём! — кричит отец, его голос громом раскатывается по дрожащему воздуху. Он вскакивает на ноги, делая пару шагов, оказываясь так близко к сыну, что тот начинает чувствовать всем телом горящий гнев своего родителя. — Ты разве не понимаешь? Это не шутки, не доказательства твоей смелости или отчаяния! Это просто глупость, из-за которой мы можем всего лишиться! Ты можешь погибнуть! Отец его трясётся, яростно сжимая грубые кулаки. Мама испуганно смотрит на них, всё ещё стоя возле окна. Её руки невозможно сильно дрожат. — Так разве это не та самая честь, о которой ты твердил мне с самого рождения? — тихо проговаривает Чимин. Жуткая усталость за эти дни наваливается на его плечи, и глаза начинают слипаться. Он сонно моргает, рассматривая дребезжащий огонь меж горячих стенок камина. — Ты говорил мне каждый божий день, что я должен вести себя подобающе. Что я должен совершать такие поступки, которыми впоследствии вы сможете гордиться. Разве не ты говорил мне, что я должен всего себя отдавать делу? И теперь, когда я хочу сделать именно это, ты вдруг вспоминаешь про грозящую мне опасность. — Чимин, — вдруг прошептал отец. Руки его безвольно опустились вдоль тела. И он, дрожащий и растерянный, бухнулся прямо на колени перед непроницаемым сыном, кладя лоб на его колени. — Чимин, послушай. Ты знаешь, мы бы никогда не подвергли тебя опасности ради репутации. Мы лишь хотели, чтобы ты ей соответствовал. Чтобы учился в Дурмстранге, чтобы не водился с, — мужчина кривит губы, — грязнокровками, чтобы стал достойным наследником нашей фамилии. Ты с самого детства не слушал нас. Только вспомни, как ты кричал, что ни за что в жизни не будешь посвящать себя тёмным искусствам. Только вспомни, Чимин. Разве так много мы от тебя требовали? — Вы требовали сверх меры, — холодно выдавливает из себя Чимин. Мать на такие его слова жалобно всхлипывает, снова отворачиваясь к окну. — Я никогда вас не слушал. И сейчас не стану. Отец, почувствовав, как Чимин собирается подняться, отстраняется от даже не смотрящего в его сторону юноши. Пак поднимается и, замирая лишь на секунду, чтобы высмотреть в глазах своих родителей этот несвоевременный ужас и страх, широкими шагами взбегает по скрипящей лестнице. Нужно быть бесповоротным глупцом, чтобы принимать эти эмоции на свой счёт. Они не боятся его потерять. Они боятся его провала. Позора. Гибели их репутации. И, быть может, где-то в глубине души и отец, и мать ищут себе жалкие оправдания, Чимин никогда их не искал. Он был воспитан в условиях строгости и дисциплины. Лишь на людях отец позволял себе мирно потрепать сына по макушке, покупая ему всё, что тот захочет. Опять же не для удовольствия родного сына — лишь для банального удержания собственной репутации. Идеальный волшебник. Идеальный отец. Идеальный последователь. Идеальный человек. Только вот Чимин знает, что никакого идеального отца не существует. Его отец высокомерный и своенравный болван. Абсолютно никудышный человек. Парень горестно скалит зубы в попытке сдержать непрошенные чувства, что лезут из него нескончаемым потоком. Оникс взирает на него своими грустными совиными глазами, запертый в клетке он совершенно устал даже клевать брошенные Чимином вкусности. — Хочешь полетать? — спрашивает Чимин, стуча ногтём по одному из прутиков клетки. И Оникс тут же радостно откликается, ухая и хлопая крыльями на весь дом. — Отнесёшь мой ответ Тэхёну. Юноша падает на стул, доставая из-под стопки книг чистый пергамент. Он аккуратно обмакивает гусиное перо в чернильницу, поднося кончик к пергаменту. И вдруг понимает, что он так хочет рассказать всё другу, поделиться с ним каждой деталью, каждым болючим переживанием, что колят его грудь вот уже несколько лет. Тэхён бы нашёл, как поддержать и как вытащить Чимина из этого дерьма, в котором он погряз с головой. С кончика пера капает чернильное пятно, и чёрная клякса растекается по чистому свитку. Чимин видит это, и от непредвиденной злости сжимает пергамент в кулаке, так что тот трещит между пальцами. Он выпускает сову в тёмное, пахнущее озоном небо, громко хлопая створками окна. На первом этаже слышно, как снуют эльфы, убирая их гостиную. И как только полярная сова, со свистом взмахивая крыльями, скрывается в густой мгле, по подоконнику начинает тарабанить мелкий дождь, и Чимин, рассматривая стекающие по стеклу мокрые дорожки, думает о неизбежном.

***

— Давай же, чего трусишь! — восклицает Тэхён, снова подбрасывая квоффл в звенящий воздух. Праздничный день выдался тёплым и солнечным, хотя и октябрь не давал принять себя за тёплый август. Прохладный ветер трепал тэхёнову мантию, и тот ёжился на продувающем его насквозь ветру, покрепче кутаясь в свой чёрно-жёлтый шарф. Тэхён, наконец, смог выхватить своих братьев после праздничного завтрака в честь Хэллоуина. Те уплетали сладости за гриффиндорским столом, перешучиваясь со своими однокурсниками. — Эй, мелочь, — Тэхён воодушевлённо уронил свои ладони на макушки братьев, зарываясь пальцами в тёмные волосы. Те тут же побросали всё, что до этого держали в руках, в один голос закричав о том, как они соскучились. Так что после уроков они просто решили немного полетать над полем для квиддича вместе, перебрасывая квоффл из рук в руки. — Я хочу в сборную Гриффиндора! — восклицает один, упирая руки в бока и глупо улыбаясь, пока Тэхён делает вокруг него пару кругов на метле. — Тогда тебе нужно научиться хорошо летать и, например, забивать голы, если хочешь быть охотником, — отвечает ему Тэхён. — Ты научишь меня? — нетерпеливо спрашивает мальчишка, неуклюже подлетая к брату совсем близко, почти задевая древком своей метлы тэхёновы руки. — Я хочу быть загонщиком. Как ты! — Конечно, научу, — улыбается Ким, и мягкое тепло разливается в его груди, когда он видит своих непринуждённо веселящихся братьев. Они, может, и не были очень близки, но Тэхён всегда чувствовал их, как никого другого. Они близнецы, и им едва ли нужен кто-то третий. Они как идеально подходящие половинки одного целого. Тэхён понимает это. Ему просто достаточно вот так изредка выбираться с ними куда-то за пределы школы, наблюдая, как те растут и становятся действительно настоящими волшебниками, о чём они всегда и мечтали с тех самых пор, как их старший брат получил письмо-приглашение в школу чародейства и волшебства. Младший размахивается посильнее, бросая мяч в сторону колец, и тот, летя с невообразимой силой для четырнадцатилетнего мальчугана, на скорости залетает в среднее кольцо. И мальчишка, поднимая руки и хлопая в ладоши, ненадёжно раскачивается на своей метле, готовый уже точно с неё свалится на мокрую траву. Тэхён смеётся над их попытками удариться в настоящий квиддич. Как мётлы ходят ходуном под их ещё неокрепшей хваткой, как мяч летит мимо колец, падая на песок в штрафную зону. — Эй, Тэхён, — зовёт снизу его капитан их команды. — Пора тренироваться! — Мне нужно переодеться, — говорит Тэхён своим братьям, резво спрыгивая с метлы. — Можете остаться и посмотреть на тренировку. И те действительно остаются, в один голос скандируя тэхёново имя с трибун, словно они не на тренировке, а на важном матче, где всенепременно нужна самая серьёзная поддержка.

***

— Перестань меня учить, — шипит Чимин в камин, где глазеет на него голова двоюродного брата. — Мне не пять лет. — Я тебя не учу, — отзывается ему брат, так же шипя на парселтанге, — я предостерегаю. Злость поднимается в Чимине огромной волной, так что у него начинает кружится голова от испытываемых эмоций. Он сам всё знает и не нуждается в надоедливых нотациях. — Твои родители, — замечает мужчина, дёргая своими густыми бровями так, что его лицо начинает казаться глупым и неказистым, — они не такие глупые. Когда они узнают, ты не оберёшься проблем. — Они не узнают, — отмахивается Чимин. За окном в гостиной Слизерина синеет вода Чёрного озера, и огонь в камине ни капли не греет, лишь заставляет ёжится и плотнее кутаться в мантию. — Если только им не расскажешь ты! — Я столько лет покрывал тебя, — грустно вздыхает тот. — Мне незачем говорить им. Лучше бы ты и вправду послушал отца и поступил в Дурмстранг, где нет этих мешающихся грязнокровок. — Заткнись, хватит называть моего друга грязнокровкой! — Но он и есть грязнокровка, Чимин, — брат качает головой, смотря в пространство за спиной Чимина. Парень хмурится и играет желваками, брат знает, какого ему постоянно защищать себя в немыслимых спорах о чистоте крови. — Ты знаешь, я всегда буду на твоей стороне, но когда-нибудь они узнают. Отец не вынесет этого. — Мне плевать, — бросает раздражённый Чимин, слыша шаги на лестнице. — Если не хочешь меня покрывать, то и не нужно. Сам справлюсь. Брат на это лишь горько усмехается, и голова его тихо исчезает в камине, оставляя после себя лишь плюющееся углями яркое пламя. Чимин ещё долго сидит в кресле у камина, стараясь загнать подальше мысли о последствиях его самой крепкой и лучшей дружбы в стенах этого замка.