Our lyrics

      — Привет, хён, — Чимин зашёл в студию. Шуга сидел за фортепиано и перебирал разные сочетания звуков. Прошло уже около пары недель, как Пак стал приходить, и дела у композитора шли намного лучше — к хорошим стихам музыку писать оказалось намного приятнее и быстрее.       Младший уселся за стол между пиано и пультом, где обычно сидел, приходя сюда, и протянул стаканчик кофе Юнги. Тот его принял и тихо промычал что-то в знак благодарности.       Вообще Паку нравилась эта атмосфера работы в студии с Мином — такая интимная, тихая и спокойная обстановка царила вокруг парней. У Чимина внутри появлялось чувство целостности, которого он никогда не ощущал при работе в издательстве с чужими произведениями. Младший стал осознавать, что для постоянного ощущения полноценности ему нужно писать и работать именно как автор, а не как редактор.       Юнги разговаривал немного. В основном он был хорошим слушателем и не пропускал ни одного слова Пака мимо себя. Он боялся, что если не будет слушать парня, то тому просто надоест приходить и его желание работать с композитором пропадет. И Мин не мог этого позволить, ведь только-только в его беспросветном отсутствии вдохновения наконец-то виднелись проблески хотя бы желания играть на инструментах и пытаться писать музыку.       — Ты все ещё работаешь над тем стихотворением, которое забрал в первый день? — Чимину было безумно интересно, что же может выйти из стихотворения его авторства, если за него возьмётся такой талантливый человек. Намджун тоже часто использовал его работы, но чувствовалось это не так. Ким был хорош, но в сравнение Юнги, который занимался этим такое долгое время профессионально, не шёл.       — Да, Чимин. Я всё ещё не решил, в каком жанре её писать. Эти стихи и под балладу, и под более энергичную песню подойдут, знаешь, — старший развернулся к Паку лицом и посмотрел на его заинтересованное выражение лица. — Тебе бы самому как хотелось? Стиль Чонгука — это отсутствие стиля как такового, так что плевать на его мнение, — он еле заметно улыбнулся.       Парень задумался. Когда он писал, то не думал о том, что эти слова могут стать дополнением к музыке. Не думал о том, что кто-нибудь когда-нибудь (а особенно, если этот кто-нибудь — это известный по всей стране рэпер) возьмется за написание музыки. Поэтому он так же, как и сам Юнги, не мог понять, какой жанр подойдёт.       — Честно, не знаю. Но я не очень люблю поп-музыку, хён. Может попробовать сначала что-то медленное и инструментальное, а потом, если не выйдет, попробовать что-то другое?       Юнги кивнул. Слова младшего имели смысл — сам Мин часто долго думал над идеями своих песен, а потом воплощал их в жизнь, чаще всего даже не пробуя изменить хоть немного жанр, ритм или слова. Он просто писал музыку, писал слова и соединял. В каком порядке — не важно, важен был лишь результат.       — Хорошо, я попробую. Спасибо, — Юнги был уже готов развернуться обратно к фортепиано, но Пак посмотрел на него таким взглядом, что внутри что-то ёкнуло, и он застыл на месте.       — Хён, что? Что-то не так? — Чимин всё ещё смотрел на старшего таким взглядом и не понимал, что происходит.       Мин, ничего не ответив, прошел к пульту, надел наушники и снова погрузился в работу, а младший лишь пожал плечами и вернулся к своим текстам.       Юнги ощущал себя странно. Ему было комфортно рядом с Чимином, и это было так необычно — даже с Хосоком ему поначалу было не так спокойно, а он по возрасту был ему ближе, чем помощник редактора. Чон, как и Пак, был очень жизнерадостным, светлым человеком, очень страстным и любящим то, что он делает. Но Чимин отличался от него, и композитор не мог понять, чем.       Порой Мин пугался своей реакции на Чимина — ненормально для него то, что ему так легко общаться с кем-то, кого он знает такое короткое время.       Юнги на самом деле был очарован страстью Пака к книгам, их написанию и чтению. И вообще к писательскому делу. У него ведь глаза горели, когда он говорил об истории, которую пишет, о книге, которую читает. Он мог в деталях пересказывать сюжеты любимых произведений, мог часами говорить о детективной линии одной из историй, которую написал пару лет назад. О том, как уже в пятый раз переписывает диалог в какой-то из глав, и он его всё ещё не устраивает. И всё то время, что Чимин посвящал разговорам о своем любимом занятии, его глаза горели. Наверное, это то, что отличало его от Чона — тот был страстным танцором, лучшим в этом агентстве, но он никогда не показывал свою страсть через слова. Через глаза. Через восторженные фразы. Он показывал это только на танцполе.       Мин часто просто задумывался о своем, смотря на младшего, не осознавая того, что сам на него просто пялился. Он смотрел на парня, но думал о своём, не замечая того, что находится перед ним. Вообще Юнги было плевать, если он смотрел на Чимина на две секунды дольше, чем, вероятно, должен был. Даже если на две минуты — плевать. Композитор давно научился не обращать внимания на мнение людей, особенно на их возможные мысли — их ему не услышать, и чаще мысли так и остаются не озвученными. Но думать, когда Пак был перед глазами, было намного приятнее, чем когда это был, например, Чонгук. Тот сразу одергивал того и сбивал с мыслей.       — Юнги-хён, хочешь кофе или что-нибудь перекусить? Я пойду схожу в кафе, проголодался. Или ты хочешь пойти со мной? — Чимин, казалось, даже не замечал этих взглядов. Он всегда говорил одинаково, не показывая словами, что Мин делал что-то неправильно.       — Я схожу с тобой, если ты не против. Даже как-то забыл про обед, — композитор почесал затылок и встал со своего места, не торопясь разминая конечности, которые затекли от длительного сидения на одном месте. Побыть с Паком вне студии вдвоем казалось чем-то необычным, но причин отказываться не было. И желудок «спасибо» за отказ не скажет.       Парни в молчании надели куртки и вышли на улицу.       Чем ближе подбирался новый год на календаре, тем холоднее становилось. Снег уже не таял так быстро, а солнце совсем не грело в морозные дни. Холод приятно щипал за щёки и нос, а руки постоянно прятались в карманах. Юнги любил зиму, когда всё, что нужно сделать, чтобы не чувствовать капризы природы на себе — это одеться потеплее. Летом в Сеуле хоть сними всю одежду — комфортно чувствовать себя не будешь, обливаясь потом всё время, что находишься за пределами студии и квартиры, где есть кондиционеры.       Чимин выбрал ближайший к зданию агентства ресторанчик домашней еды, прямо через дорогу. В основном там подавали корейскую традиционную еду, и Пак не был уверен, нравится Юнги корейская или больше европейская кухня, но тот не высказал ничего против, поэтому младший посчитал это хорошим знаком и смело зашел вовнутрь. Он часто тут перекусывал один или с Намджуном, если тот заходил за ним после работы и был намерен тащить его и Тэхёна в парк выступать. В последние дни было очень морозно, холодно, шло много снега, поэтому парни выступали всего пару раз за прошедшие две недели, и то без Пака — вместо него ходил Хосок, который быстро сдружился с Кимом-старшим, а сам парень торчал в студии Юнги. Даже Чонгук один раз сходил, но лишь стоял в стороне, даже особо не слушая парней и пряча свое лицо за объемным шарфом, чтобы его никто из прохожих не узнал.       — Я буду жареные овощи по-корейски, а ты, хён? Что ты любишь? — Юнги листал меню ресторанчика и не мог определиться, ведь он не так часто ел что-то нормальное, не заказанное из ресторанов быстрого питания, где все жарят на огромном количестве масла, которое, по мнению Мина, не меняют на протяжении нескольких дней, отчего вкус всегда был горьковатый (но композитору не привыкать — главное поесть, а что и как — не так и важно). Он скучал по домашней еде, и теперь не мог выбрать из большого списка, предлагаемого рестораном, ведь на самом деле Юнги был большим любителем традиционной кухни.       — А тут к токпокки добавляют овощи? — поинтересовался Мин у младшего.       — Да, хён, тут почти во всех блюдах их много. Тебе нравятся овощи?       Старший смущенно кивнул и жестом подозвал официанта.       Сделав заказ, Мин подумал, что сейчас им придётся ждать, и нужно чем-то занять время. В студии всё было просто — уткнулся в бумаги да работай, ничего говорить не надо. А сейчас им нужно было разговаривать, чтобы не стало неловко от молчания. Юнги чувствовал себя не в своей тарелке, когда ему нужно было говорить с Паком, но чувство неловкости ему хотелось избежать больше, чем разговоров с младшим.       — Юнги-хён, мне нравится твоя татуировка, — Чимин смотрел на запястье старшего и улыбался, будто понял и разрешил все его сомнения и метания на счёт их общения. — Она что-то значит? Или просто так, красивая картинка?       — Ну, — Мин тоже опустил взгляд на свою руку и стал разглядывать рисунок на внутренней стороне руки. Это было чем-то личным, но с Чимином поделиться почему-то хотелось. — Это солнце. Когда я учился в старшей школе, я не знал, что делать, мне казалось, что мне не хватает света, — он как-то нервно усмехнулся, — и я пошёл в тату-салон. Спонтанно. Моя мама не знала об этом. Когда она увидела, я понял, что мне безумно повезло с ней — она просто сказала, что очень красиво, и улыбнулась. Отец тоже ничего против не высказал, хотя я на тот момент всё ещё был несовершеннолетним.       Юнги удивился такой своей искренности, но Пак не показал вида, что его как-то это беспокоило. Старший думал, что Чимин должен был прийти в его жизнь, чтобы заполнить её своими словами. Словами из стихов, обычными разговорами, сообщениями, которые он посылал перед тем, как выходить из издательства и направиться в компанию. Чтобы дать возможность Мину слушать, не пытаясь меняться под младшего, а оставаясь самим собой — тихим, спокойным, не выражающим никаких эмоций внешне музыкантом.       Чимин чувствовал Юнги. Он понимал, как важно человеку оставаться собой, не подстраиваясь под общество, и считал, что в таком случае он идеально подходит Мину — ему хватало одного взгляда старшего, чтобы понять, что тому интересно. Да, его лицо почти ничего не выражало, но его взгляд говорил всё, что его хён не произносил вслух.       — Не думаешь, что мы родственные души? — Пак коротко посмеялся, а Юнги посмотрел на него непонимающим взглядом. — Смотри, — младший поднял пряди волос и указал за ухо. Композитор посмотрел туда, куда показывал парень, и тяжело вздохнул. Палец Чимина указывал на татуировку луны, которую Юнги до этого не замечал под темными волосами парня. Она была маленькая и аккуратная, выведенная четкими линиями, без деталей внутри — просто контур полумесяца, ничем не заполненный. Пак убрал свою руку обратно под стол и начал объяснять: — Когда я был ребенком, я занимался спортивной гимнастикой. Знаешь, выделывал все эти классные штуки на матах, брусьях и так далее. А потом я получил травму во время тренировки. Свалился с перекладины, не удержав равновесия, и сильно повредил ногу.       Несмотря на печаль всей истории, младший улыбался, рассказывая об этом. Мин был по-настоящему восхищен младшим — тот правда был как то солнце на его запястье, что он обычно закрывал рукавами свитера или многочисленными браслетами, а Юнги был как та луна под волосами младшего — обычная и пустая. От этого сравнения старшему стало не по себе, и он стал внимательнее вслушиваться в слова парня.       — И мне сказали, что я больше не смогу профессионально заниматься спортом в будущем. Мне было лет пятнадцать, думаю. Конечно, я расстроился, но накручивать себя не стал, а стал искать себя в чём-то другом. Я писал понемногу лет с десяти, но особо не увлекался этим. Черкал заметки в школьную газету, писал одноклассникам сочинения за деньги. А в тот момент мне показалось это таким необходимым, что я стал писать и читать в то время, когда у меня обычно были тренировки.       — Это как-то связано с твоей татуировкой? — перебил Чимина Юнги, пока официантка ставила блюда парней на стол, расставляла кимчи и другие закуски ближе к центру. Младший сразу ухватился за свои палочки и отправил несколько кусочков овощей в рот.       — Да. В одной книге рассказывалось очень много об астрономии. Моя любимая глава была про спутники планет.       У Юнги в голове резко провелась ниточка от этой книги к стихотворению, с которым он сейчас работал. Они явно были связаны. В своем произведении Пак говорил о любви к звездам, луне, вселенной и жизни, которую они дали человечеству. Он говорил о том, что, хотя Вселенная по большому счёту — это просто пустое и ничем не заполненное пространство, однажды оно заполнится чувствами в его глазах, и всё вокруг заиграет другими красками и узорами.       — И я сделал это тату, как знак. Знаешь, моя собственная метафора. Когда я почувствую себя полным, я заполню эти контуры. Совсем как Вселенная в том стихотворении.       Мин коротко кивнул и тоже принялся за еду. Он понимал, что имел в виду младший. Знал, что слово «полный» не значило, что сейчас он был пуст. Или опустошен. Это значило, что когда его жизнь по-настоящему заполнится тем, что он ищет, он поймет, что нашёл то, зачем он родился. Что он найдёт смысл в том, чему не могут найти объяснение другие люди.       — А как ты стал писать музыку?       История Юнги не была такой интересной, как история Пака. Музыка была интересна ему всегда, но он никогда не придавал этому столько значения, пока не попал на работу в музыкальный магазин во время учебы на экономическом факультете. Пока не попал на сцену, где и познакомился с Хосоком. Уже потом его заметили и пригласили на прослушивание. Так он попал в компанию и стал известным через какое-то время.       Вся его история заключалась лишь в этом. Он родился с любовью к музыке, а потом она сама выбрала его.       Но ему не казалось, что это его смысл. Его причина.       Мин тоже в какой-то момент думал, что он нашёл эту самую причину, о которой говорил Чимин. Именно такую ослепляющую. Он видел её в музыке, видел в своей семье и друзьях. Да, он видел смысл в Хосоке и Чонгуке. Но она не была такой яркой, побуждающей жить, и Юнги перестал считать, что это было его поводом продолжать свой путь. Правда сейчас, смотря на Чимина, он считал, что смысла в этом стало в разы больше.