ice flowers

С Минсоком всё получилось несколько резко и непонятно. Чунмён помнил бутылку виски, распитую из горла, шоты виски, соль и язык Минсока, слизывающую солёную полоску, на собственной руке. Секс вышел смазанным и долгим - не могли кончить оба из-за алкоголя, и Минсок устало скатился с него, сгребая его в объятия и мгновенно засыпая. С Исином вышло ровно наоборот. Чунмён помнил каждый, и от каждого приятно-болезненно тянуло внизу. Исин растягивал его основательно, не позволяя касаться себя. Чунмён корчился от умелых пальцев и стонал в голос, не стесняясь, умоляя. Исин бёдрами двигал также, как при танце - мягко и плавно, каждым толчком задевал чувствительный комок нервов. Кончил Чунмён со слезами на глазах и сломанным на выдохе - Исин-а-а. Бэкхён был нетерпеливым как щенок, облизывал его шею, кусая до бордовых бутонов, и открывал его также - языком. Чунмён всегда знал, язык у него подвижный, не затыкается ведь, но здесь было по-другому. Было жарко, стыдно и до безумия хорошо. Бэкхён внутри - языком, пальцами. Слюна капала на раздразненное отверстие. Чунмён успел кончить пару раз, прежде чем Бэкхён взял его, заполняя собой, заставляя сотрясаться от сухого оргазма в третий раз. Чондэ обожал игрушки и грязные словечки. Неважно - были они в постели или же официальном мероприятии. Чондэ всегда стоял по левую руку от него и ничто не мешало ему наклониться к уху и рассказывать, как он привязал бы его к кровати и долго втрахивал в неё, при этом сменяя режимы на игрушке, заставляя Чунмёна вздрагивать от стимуляции и горячего дыхания на шее. Чондэ всегда исполнял свои обещания после, заполняя Чунмёна до основания - растягивая сильнее, проталкиваясь рядом игрушкой и дёргая концы атласной ленты до ярких пятен перед глазами. Чанёлю нравилось чувствовать себя главным - когда Чунмён сидел на его коленях и выдыхал на ухо сладкое 'папочка', прыгая на его члене, крепко сжимая внутри. Чанёль гладил обтянутые сеткой бёдра и гортанно-грубо посмеивался на особо задушенных стонах Чунмёна. Кончать Чунмёну можно было только с разрешением, а его нужно было ещё заслужить. Папочка часто был недоволен, как вёл себя Чунмён за пределами спальни. Кёнсу был нежным. Держал крепко, заставляя почувствовать себя в безопасности, и постоянно целовал искусанные в кровь губы. Молча, он растягивал Чунмёна, целуя напряжённый живот, молча насаживал на свой член, давая время привыкнуть, и двигался осторожно, медленно. Чунмён чувствовал каждую напряжённую венку на его члене и постанывал от тихого рычания на ухо. Чунмён кончал от одного ощущения Кёнсу внутри, а Кёнсу следовал сразу за ним, на грани слышимости произнося 'какой же ты узкий, детка'. Чонина всегда было двое. Он был страстным, но в то же время чрезмерно заботливым. Чонин спрашивал 'всё в порядке, хён?', обеспокоенно заглядывая в глаза. Чунмён замечал, как трепещут крылья его носа и как губы дёргаются в истинной каевской ухмылке, когда Чонин находил его на своей кровати в собственном кроп-топе и мягкой девичьей юбке, но Кай быстро брал себя в руки - мотал головой и являл на свет Чонинни, того, кто боялся причинить ему боль. Чунмёну приходилось очень постараться, чтобы Кай закинул его ноги себе на плечи и оттрахал так, чтобы он ходить не смог, а Чонин после мягко целовал и позволял уснуть на своей груди. Сехун наглый и ленивый. Никогда не подходил первый, заставляя Чунмёна просить-унижаться, забираться к себе в постель и, прижимаясь к широкой спине, выдыхать на ухо жалобное 'пожалуйста'. Чунмён расстягивал себя сам под тёмным нечитаемым взглядом, выгибался в спине в немой просьбе, и Сехун брал его с тихим вздохом, словно делая одолжение. Чунмён всхлипывал и прятал покрасневшее лицо, пока Сехун задавал медленный темп и спрашивал насмешливо 'тебе нравится, хён?', пересчитывая губами позвонки. Чунмён поднимался на локтях, стараясь насладиться сильнее, и всегда кончал первым, а после опускался на колени, позволяя трахать себя в рот.