abnormally.

Вагон метро размеренно жужжал, отдавая приятной вибрацией в теле, успокаивая, и Бэкхёна отчаянно клонило в сон, но спать было нельзя. Они стояли с Чанёлем слишком близко друг напротив друга, держась за один поручень, тянущийся от пола к потолку, хоть вагон и был почти пустой, оба понимали, что если сядут — попросту уснут. В очередной раз устало выдыхая, младший уперся лбом в плечо мужчины, почти обнимая тонкий поручень и прикрывая глаза. Алкоголь в крови работал против него, как и стрелка на часах, медленно ползущая к отметке двух за полночь. Спонтанное желание развеяться и сходить в клуб в конце концов свелось к последнему скорому поезду, проходящему недалеко от их дома, в молчаливой компании семи геев из того же притона, откуда выползли и они сами, и, как кажется Бэкхёну, двух натуралов у другого конца вагона. Что парочка «нормальных» забыла во втором часу ночи в подобном районе, где расположено крупнейшее заведение узкой направленности — загадка, но спрашивать не хочется. Младший норовит соскользнуть вниз, проехавшись носом вдоль широкой груди, но Чанёль ориентируется быстрее, обхватывая парня за талию и прижимая ближе к себе, зажимая поручень аккурат между их телами. Немного неудобно, зато точно надёжно и не травмоопасно. — Ну что ты делаешь, здесь же люди, — Бэкхён бурчит не то сонно, не то пьяно, пытаясь оттолкнуться от мужчины, опираясь ладонью о торс того, но отпускать его и не думают, прижимая даже ближе. — Ты падаешь, — вполне резонное замечание, с которым и не поспоришь по сути, — и брюнет на двенадцать часов уже как пять минут мозолит взглядом твою задницу. — Неужели ты меня ревнуешь? — тихий, отчего-то гаденький смешок, словно пакостный, и младший перестает сопротивляться, теперь уже сам прижимаясь к теплой груди, прикрывая глаза. — Ты себя видел? Как я могу тебя не ревновать, — фырчит в ответ Чанёль и скорее даже показательно прижимается губами к чужому виску, вопреки всем ожиданиям привлекая только больше внимания. — Ты же прекрасно знаешь, что я только твой, — младший урчит довольно, нежась в тепле родных прикосновений и, будто не отдавая себе отчёт, откидывает голову чуть назад, ловя поцелуй в мягкие губы. — Я знаю. — Согласный кивок в ответ. — Но другие не знают. Наверняка ведь думают, что я снял тебя в этом гадюшнике, и им тоже может что-то перепасть. Бэкхён тихо смеётся в ответ, даже не представляя, кто и что может думать. Его это и не волнует, ведь главное, что они с Чанёлем знают, что у них все серьезно. И, тем не менее, постороннего внимания это не умаляет. Мужчина, сидящий чуть поодаль за спиной младшего, и в самом деле не сводит пристального взгляда с пары, только теперь каждый из присутствующих в вагоне выказывает некоторую заинтересованность — всего лишь реакция на откровенные объятия, но для таких, как они, на публике даже это уж слишком много. Чанёль видит неприкрытую зависть в чужих глазах, пожалуй, у всех, кроме той странной парочки отдаленно напоминающей натуралов. Он соврет, если скажет, что такое пристальное внимание за каждым его движением не заводит. Столь живая заинтересованность каждым его вдохом, но куда больше будоражит понимание того, что Бэкхён, прижавшийся к нему вплотную, вызывает куда больше интереса. Маленький, худой, с очаровательным изгибом бедер, и тонкой шеей, очерченной выпирающими ключицами. Чанёль знает, о чем думает каждый из сидящих в вагоне, он думал о том же, когда впервые увидел его. Ещё совсем маленького, только четырнадцатилетнего мальчишку, но уже тогда знал, каким тот вырастет, и не ошибся. Сейчас Бэкхёну девятнадцать, и он потрясающий. Внутри разрасталась странная гордость, что этот удивительный, поистине неповторимый экземпляр принадлежит ему. Только ему. Во всех допустимых смыслах, во всех возможных. В то время как другие могут только смотреть, Чанёль может позволить себе все что угодно, фактически любую прихоть, потому что знает — его малыш не сможет отказать ему. Оттого широкая ладонь смело находит свое место на округлой мягкой попке, пока слегка шальной, дерзкий взгляд скользит от одного заинтересованного свидетеля к другому. Бэкхён вздрагивает, уже по привычке выгибая поясницу, но тут же отдергивает себя, вспоминая, что не время и не место. — Расслабься, малыш, — тихо урча на самое ушко, мужчина настойчиво сжимает мягкую половинку, прижимая мальчонку ближе к себе, вскользь касаясь губами нежной кожи щеки, следом накрывая тонкие губки собственными и целуя. Вдоль спины проходит волна мурашек, и дело не только в приятной ласке. Чужие взгляды, направленные только на них, обжигают, заставляют кипеть изнутри, вызывая странный коктейль эмоций, которому Бэкхён не может противиться. Чанёль целует глубоко, медленно и со вкусом, и младший отвечает с такой же отдачей, совсем немного смущаясь влажных звуков. Голову немного кружит от алкоголя пополам с дурманом происходящего, и Бэкхёна ведёт только сильнее. Он жмется к мужчине всем телом, словно забывая, что находится под прицелом почти десятка пар глаз, но он всё помнит и испытывает от этого странное удовольствие. Лёгкая ухмылка на пухлых губах в ответ на действия мальчонки не предвещает ничего хорошего, но отступать, кажется, поздно. Налившееся возбуждение мужчины, упирающееся младшему в бедро, объясняет все без слов, а ладонь, мягко пробравшаяся под кромку штанов, только подтверждает догадки. Не чувствуя белья на чужом теле, Чанёль тяжело выдыхает, мягко прикусывая припухшие от поцелуя губки. Все это заводит его ещё больше, и он просто не может отказать себе в удовольствии припасть к чужой дрожащей шейке губами, поднимая тяжёлый, полный нетерпеливого желания взгляд на сидящего позади мужчину, невольно оглядывая весь вагон. Присутствующие совершенно неприкрыто наблюдают за ними, непонимающе, возбуждённо, сосредоточенно, но никто не смеет отвести взгляд. Брюнет позади шумно сглатывает. Чанёль этого, разумеется, не слышит, но видит нервно дернувшийся кадык на напряженной шее, а ещё видит возбуждение, вздыбившее ширинку джинс, и это льстит. Бэкхён тихо хнычет ему на ухо, опаляя хмельным горячим дыханием, и роняет тихий жалобный стон, стоит фалангами коснуться тугого колечка мышц. Кожа под пальцами горячая и сухая, он совершенно не был готов к продолжению, но Чанёль уже не мог остановиться, подстрекаемый жадными взглядами мужчин. Как минимум трое из них сгорали в черной липкой зависти, ловя взглядом каждый вздох, срывающийся с губ младшего, раздевая, представляя все, что можно было бы сделать с этим податливым мальчишкой и с каждой подобной мыслью дыша все тяжелее. Но мальчишка принадлежал другому, и Чанёль жаждал показать это каждому. Бэкхён только его. Всего на минуту покидая тесноту узких джинс, кончики пальцев коснулись влажных губ мальчонки, без слов объясняя, что нужно, и тот не сопротивляется, несмотря на бьющуюся на задворках мысль, что все это чертовски неправильно. Безумие Чанёля все же заразно, и он обхватывает пальцы губами, насаживаясь ртом до самого основания, щедро смачивая слюной. Где-то сбоку слышится очарованный вздох и звук расстёгнувшейся ширинки с другой стороны. Нехотя отрывая взгляд от своего старающегося мальчика, Чанёль ловит сосредоточенный взгляд брюнета, чья рука покоится в его собственных штанах, наглаживая болезненное возбуждение, и мужчина усмехается, понимая, что их небольшая затея распалила и ещё кого-то. Два мальчишки, навскидку немногим старше самого Бэкхёна, сидящие чуть поодаль, глядят завороженно, боясь лишний раз моргнуть, изучая цепкими взглядами и ловя каждое движение пальцев внутри горячего рта, точно зависимые. Такое пристальное внимание заводит, сжимая низ живота в крепкой хватке возбуждения. — Хороший мальчик, — тихо шептал старший на ушко, издеваясь и с влажным звуком вытаскивая фаланги. Бэкхён сдавленно выдыхает, упираясь лбом в широкое плечо, и скулит, точно щеночек, чувствуя, как мокрые от его слюны пальцы возвращаются назад, проскальзывая в ложбинку между ягодиц и решительно, без капли заминки, проникая в тело. Младшего слегка выгибает в пояснице, а с губ срывается полноценный стон, и тонкие пальчики сжимают чужие плечи чуть выше локтя. Бэкхён узкий, но его тело податливое, оно охотно подаётся давлению длинных пальцев, раскрывается, впуская в себя ещё. Он и сам не замечает, как двигается навстречу, насаживается глубже, надеясь получить чуть больше удовольствия, и получает, когда внутри касаются набухающего комочка простаты. Со стороны слышится такой же задушенный стон, и младший не сдерживает любопытства, поворачивая голову в сторону и наблюдая за молодыми парнями, такими же, как и они сами, что жались друг к другу плечами, держась за руки. Они возбуждёны, но их взгляд — жадный и жаждущий — направлен только на него, словно дай им только шанс, маленький намек, помани пальцем к себе, и мальчишки с охотой сожмут его между своих тел, доставляя удовольствие. Такие мысли, стыдные и возбуждающие, пробуждают в Бэкхёне что-то новое. Какое-то ликование тому, что он настолько манящий лакомый кусочек, на который можно смотреть, но нельзя трогать, и он выгибается ещё сильнее, провоцируя, прижимается грудью к груди старшего, медленно двигаясь навстречу и вместе с тем через ткань потираясь возбуждёнными сосками о крепкое тело мужчины. Такие простые ласки, привычные и давно изученные, сейчас казались совершенно новыми. Каждое прикосновение отдавало острым удовольствием, и желание кончить нарастало с геометрической прогрессией так ярко, что кружилась голова, а влажная растянутая дырочка всё сильнее сжимала пальцы. Бэкхён готов был поверить, что вот-вот все это закончится, как Чанёль убрал руку, пальцы выскользнули из нуждающегося тела, и старший усмехнулся в ответ на просящий стон. — Чанёль… — младший просил о чем-то, чего и сам не понимал, хотя оба прекрасно знали — он хочет больше. И мужчина готов был дать большее, готов был показать, как сильна связь между ними. Довольно резко поворачивая мальчишку к себе спиной, теперь старший сам опирался позвоночником о поручень, притягивая мальчишку к своей груди и мягко вжимаясь напряжённым членом в мягкую попку, обтянутую узкими штанами. Окутанный непозволительным аморальным возбуждением, младший откинул голову на чужое плечо, раскрывая изгиб тонкой шеи чужому голодному вниманию. Только сейчас он смог окинуть томным из-под полуприкрытых век взглядом весь вагон поезда. На него смотрело девять пар глаз, и в каждой из них Бэкхён видел интерес, желание, похоть. Его раздевали, касались тяжёлыми эфемерными прикосновениями, представляли, как могли бы провести языком вдоль жилки шеи, сжать пухлые бедра в ладонях и толкнуться в пульсирующую от желания попку, мокрую, растянутую, готовую принять в себя член. Очередной стон сорвался с его губ и, подняв руки вверх, он обнял крепкую шею Чанёля, находя в том опору, в то же время во всей красе показывая присутствующим свое тело. Тонкий изгиб талии, подтянутый впалый животик, все ещё сокрытый тканью футболки, напряжённый член, красноречиво вздыбивший ширинку, и шикарные сочные бедра, что он старательно сжимал, пытаясь контролировать возбуждение. — Мой сладкий мальчик, — Чанёль тихо рычал на ушко тому, широкими ладонями охватывая талию, всем своим видом показывая, что этот мальчик его, и всё равно позволяя смотреть, восхищаться, желать. Терпение медленно подходило к своему концу, и без того слишком распаленное желание кипело глубоко внутри. Чанёль больше не мог терпеть опьянение чужим, затапливающим весь вагон желанием. Узловатые пальцы ловко расстегнули узкие штаны младшего, а слух уловил сбившееся со всех концов тесного пространства дыхание. Все хотели увидеть больше запретного, откровенного и неприкрытого стеснением, и Чанёль чувствовал это в витающем аромате возбуждения и желания, но не собирался потакать ему, не настолько сильно. Бэкхён подался назад, прижимался все ближе к своему мужчине, тихо возбужденно урча. Он сходил с ума от нетерпения, когда застёжка штанов ослабла, и почти застонал, будучи уже почти на грани, когда джинсы грубо приспустили на попке. Звук расстегнувшейся ширинки ласкал слух, заставляя горячо выдыхать, облизывая пересохшие губы, пока мягких половинок не коснулась истекающая влагой возбуждения плоть. — Чанёль… — словно заведенный, он повторял только его имя, чувствовал всем телом только его и желал тоже. Первое движение отдало тянущей тупой болью и неприятным трением ткани о нежную кожу ягодиц. Чанёль не раздевался, лишь расстегнул штаны, вытаскивая член, тут же входя в растянутое, пульсирующее в желании тело. Любимое тело. Первый стон разнесся в вагоне слишком неожиданно, сладко и настолько желанно, что вздохнул каждый из присутствующих. Происходящее достигло своего апогея, наполнило пространство приторным запахом секса, вседозволенности и похоти, которому нельзя было противостоять. Медленно выскальзывая почти полностью, старший несдержанно толкнулся внутрь, все крепче впиваясь пальцами в мягкие бедра чуть ниже тазовых косточек, оставляя мелкую россыпь синяков, медленно наращивая темп. Каждое движение отдавало надрывным, сильным возбуждением, проникающим в самое нутро, выбивая из лёгких громкие стоны, бьющие каждого словно под дых. Чанёль закатил глаза, поглощённый удивительным, странным блаженством, наполняющим вены, сжимающим лёгкие и заставляющим сердце глухо стучать в груди. Почти забывая, где он находится, мужчина тёплыми ладонями поднялся чуть выше, пробираясь под лёгкую футболку, и огладил напряжённый животик. Скользя все выше, собирая ткань гармошкой, пока не коснулся тяжело вздымающейся груди. Под тонкими ребрами билось сердце, гоняющее вместо крови эссенцию возбуждения, чистый экстаз, грозящий выплеснуться. Соски Бэкхёна были напряжены и возбуждёны, налившиеся желанием, они казались слишком сладкими, требующими внимания, влажного касания языка, что вылизал бы их до заводящей чувствительной боли. Но сейчас он мог касаться упругих комочков только влажными от слюны подушечками пальцев, сминая твердые бусинки и оттягивая до сладкой контролируемой боли, которую так любят они оба. Слепой дурман накрыл всех. Лёгкие затопило вкусом возбуждения, и уже никто не отдавал себе отчёт. Брюнет напротив не мог больше сдерживаться: вид раскрытого, столь идеального и желанного тела, так отчаянно отдающегося страсти, насаживающегося на мокрый крепкий член, лишил его рассудка. Поднимаясь с места он, словно в наваждении, приближался к поглощённой друг другом паре, замирая в паре сантиметров от пышущего непередаваемым жаром тела, вдыхая его сладкий запах, смесь возбуждения, секса, приятной лёгкой испарины, что добавляла флеру мускуса. Боясь прикасаться и в то же время желая только этого, он тянул руки к дрожащему, изгибащемуся мальчонке, пока Чанёль не раскрыл глаза, в последний момент ловким движением отбивая чужие жадные руки. — Только смотреть… Не трогать, — почти рыча низким, рокочущим басом. В его голосе было столько возбуждения и столько безумной злобы, собственничества, что брюнет пошатнулся назад, увеличивая расстояние. Только смотреть — это было так легко сказать, но сделать слишком тяжело, больно, особенно внизу живота, что свело острой необходимостью погрузиться в истекающее тело. Бэкхён вздрогнул, открывая глаза и встречаясь с безумным взглядом напротив, ловя очередной острый приступ возбуждения. Словно дорогая элитная сладость, произведение кондитерского искусства, которое может вкусить только Чанёль. Он чувствовал себя особенным и неповторимым, идеальным ровно настолько, чтобы свести с ума семерых мужчин и заставить затихнуть двух, как ему все ещё кажется, натуралов. Те лишь стали чуть тяжелее дышать, неотрывно наблюдая, в то время, как других поглотила эйфория. Брюнет отступил, сжимая в штанах собственный член и надрачивая слишком яростно, наверняка до боли. Мальчишки чуть в стороне… Боже. Бэкхён застонал ещё громче, встречаясь с таким же затуманенным взглядом одного из них, пристально наблюдающим за происходящим, видя приоткрытые влажные губы, словно на грани экстаза, и устроившимся между широко разведенных ног вторым мальчишкой, ритмично двигающим головой. Только сейчас он начал замечать влажные пошлые звуки, без капли сомнения кричащие, что мальчик очень старается вобрать глубже, и старания явно не напрасны. Он чувствовал страшную нелогичную гордость, словно именно он подарил это наслаждение присутствующим, именно он стал точкой невозврата. Отворачиваясь в другую сторону, младший невольно усмехнулся ещё шире: в противоположном углу происходило то же самое. Никто не мог удержаться от накрывающей страсти, опьянения, жажды секса. Утопая в глубоком поцелуе, двое парней тесно прижались друг к другу, Бэкхён видел, как между телами скользила напряжённая рука, доводя до оргазма сразу двоих, сжимая два возбужденных члена. Все смешалось в одну красочную картину, полную безумия. Младший задыхался, сотрясаясь от глубоких мощных толчков внутри, от болезненных прикосновений к налитым твердым соскам, и жалобно скулил в желании кончить, как и сам Чанёль, уже находясь на грани. — Прикоснись к себе, малыш… — словно порочный внутренний голос, Чанёль тихо рычал на ушко того, и Бэкхён не мог отказать. Отпуская шею старшего, двумя руками пробираясь в собственные штаны, он сжал мокрый от смазки твердый член, в очередной раз вздыхая слишком надрывно, словно на грани обморока, что было так близко к реальности. Не обращая внимания, когда джинсы сползли чуть ниже, открывая жадным взглядам мужчин последнюю, столь интимную часть его тела — небольшой, заалевший от болезненного желания член, лоснящийся от обильного количества смазки. Ему хватило лишь пары движений, чтобы окончательно утратить связь с реальностью. До боли сжимая внутри себя плоть своего мужчины, чувствуя, как она подрагивает, находясь на грани, следом изливаясь глубоко в распаленный проход, заливая раздраженные стеночки горячей спермой и выбивая очередной звонкий, полный наслаждения стон. Металлический пол вагона оросили белесые капли, а где-то в стороне раздался ещё один утробный стон. Бэкхён не видел, утратив зрение на какие-то жалкие пару секунд, сокрушенный оргазмом, но уверен, что один из мальчишек бурно излился второму в горячий рот, пока тот, так же как и сам Бэкхён, заляпал пол. До этого наполненный тяжёлым дыханием, стонами и характерными влажными звуками секса вагон погрузился в тишину. Все медленно приходили в себя, оглядывали собственные тела трезвеющими взглядами и покрывались алыми пятнами румянца. Бэкхён же испытал самый настоящий стыд, стоило сморгнуть пелену возбуждения. Его дыхание вновь участилось, и покраснели даже кончики ушей. — Боги… — тихий шепот покинул лёгкие, а руки попытались прикрыть тело, дергая футболку ниже, вместе с тем пытаясь подтянуть съехавшее джинсы хоть чуть-чуть выше, закрывая расслабленный член. Чанёль мог лишь тихо урча, смеяться позади, лаская дыханием шею, и только теперь позволяя себе медленно, растягивая удовольствие, выйти из тела мальчонки. — Сожми попку, малыш, иначе испачкаешь штанишки. — Слова, заставляющие стыдливо простонать и все равно прислушаться, ведь идти по улице с мокрым пятном на заднице совсем не хотелось. Бэкхён одевался в спешке, его руки дрожали, и хотелось плакать от того, что позволил сделать с собой такое, и что хуже — получить от этого колоссальное удовольствие, подставляя задницу под член на глазах чужих, незнакомых ему мужчин. Чанёль был совершенно одет, нужно было лишь застегнуть ширинку, и он выглядел так, словно ничего и не было, и вовсе не он только что трахнул своего мальчика в полупустом вагоне метро. Все ехали в тишине те оставшиеся пять минут до остановки, стыдливо потупив взгляд в пол или окна, наблюдая за мелькающими стенами туннеля, проносящимися мимо. Каждый предпочел сделать вид, что ничего не было, даже парочка натуралов, что лишь неловко, прочистив горло, скрылась в тамбуре, стоило всеобщему безумию прекратится, словно им доставляло удовольствие наблюдать. И только Чанёль выглядел довольнее сытого кота, похабно прижимая к себе младшего за попку, позволяя уткнуться покрасневшим личиком в плечо. — Какой же ты ублюдок… — Голос Бэкхёна был наполнен стыдом, что когтистым монстром разрывал его нутро пополам. Мужчина мог лишь засмеяться в ответ на это, склоняясь к пунцовому ушку. — Ублюдок, которого ты любишь, и которому никогда не отказываешь, — звук раскрывшихся дверей вагона скрыл тихий отчаянный стон. Бэкхён вылетел на станцию как пробка из бутылки шампанского под тихий смех Чанёля, не желая даже оборачиваться и видеть ту обитель порока, которую они сами создали в маленьком, тесном вагоне метро парой минут назад.