Из бездны

— Гарри! Гарри! Гарри, очнись! Ну пожалуйста!.. Гарри!.. У него просто не было выхода. Голос звал настойчиво, упрямо цеплял и тянул из того серого тумана, в котором плавала заблудшая душа условно-покойного Поттера. Бывают такие голоса, похожие на магический рыболовный крючок. И Гарри открыл глаза. Мерлин! Голова болела просто убийственно! А горло, честно пытавшееся издавать хоть какие-то жалкие звуки, словно основательно набили колючим речным песком. — Пить… — Конечно! Вот. Сначала ему к губам поднесли стакан, потом водрузили на нос очки. Кстати, с очками можно было и повременить, все равно пил Гарри, прикрыв от блаженства глаза. Вода была чуть теплой, как и положено больничной воде (теперь он отчетливо осознал, что находится в Сент-Мунго), но казалась волшебной горной рекой, ледяной и чистой, уносящей прочь не только проклятый песок, но и горький вкус многочисленных зелий. «Как же это меня угораздило?» — мелькнуло в голове. Мелькнуло и скрылось. Стакан опустел, и Гарри открыл глаза. — Привет, Гермиона. Про подругу, сидевшую на краешке его постели, можно было в этот момент с точностью сказать одно: большую часть своей жизни она выглядела лучше, чем сейчас. — Гарри… — Ну чего ты? Не плачь… Гермиона запрокинула голову, потрясла волосами, похлопала ресницами, пытаясь загнать слезы назад, несколько раз некрасиво хлюпнула носом. Откуда-то из складок мантии извлекла носовой платок и все-таки высморкалась. — Прости, расклеилась. Гарри сжал пальцами ее запястье и слегка тряхнул. — Эй! Ты ведь расклеилась из-за меня. Так что это мне стоит просить прощения. Рассказывай. Сколько я тут уже валяюсь? — Две недели. Третья пошла. Это был номер! Видимо, на сей раз вытаскивать его доблестным колдомедикам пришлось с подходов к тому самому вокзалу. Еще бы чуток… Гарри зябко поежился, подтягивая тонкое больничное одеяло к самому подбородку, и осторожно спросил: — Э-э-э… И что у нас в мире делается? Гермиона странно посмотрела на него, потом зачем-то отвернулась к окну, за которым уныло висели привычные глазу серые тучи. — Твоего… Тьфу!.. Снейпа арестовали. Если бы у Гарри осталось в наличии хотя бы чуть-чуть сил, он бы подпрыгнул на кровати и стукнулся макушкой о потолок. — Когда? За что? — Да в тот же день, как ты в Мунго загремел. А за что… Зелья запрещенные варил. Очень сильно Темные зелья. — Снейп? Темные зелья? — отчаянно хотелось проснуться. Кажется, ему так и не удалось вынырнуть из какого-то безобразного болезненного бреда. Да, Снейп мог быть той еще занозой в заднице. Да, он весьма качественно испоганил жизнь одному отдельно взятому Поттеру. Но… Темные зелья? Гарри готов был прозакладывать любую часть своего потрепанного организма, включая сердце, что Северус на подобное не способен. — Его судили закрытым заседанием Визенгамота. Даже прессу не допустили. — Как… — опешил Гарри. — Ты же говоришь, что я здесь чуть больше двух недель… А как же… сбор доказательств? Подготовка свидетелей? Адвокат?.. Апелляция?.. Это же… — У них имелись все доказательства. Включая воспоминания подсудимого. Раньше бы она сказала «твоего Северуса». Гарри сам их приучил за эти три года. Так хотелось кричать — если не всему миру, то хотя бы ближайшим друзьям: «Мой! Мой! Мой!» «А Северус сказал…» «А Северус считает…» «А мы с Северусом…» Гермиона как-то сразу приняла правила игры: «Передай своему Северусу… Спроси у своего Северуса…» Для Гарри это звучало, словно музыка. Рон на подобные «девчоночьи сюсюканья», как он сам заявлял, не повелся. Говорил сурово и снисходительно: «Твой Снейп». Но и в таком виде простые по отдельности слова заставляли чувствовать себя обладателем некой жутко волшебной, нездешней тайны, почти Владыкой гребаного мира. Вот только, в конце концов, все оказалось сплошным обманом — и Гермиона об этом знала. Ведь именно в ее колени Гарри в ту проклятую ночь, задыхаясь и обреченно хрипя, выплакивал свои разбитые надежды. А она не говорила: «Держись, ты же мужчина!» — просто тихо гладила его по волосам. Гарри крепко зажмурился. От некоторых воспоминаний стоило бы избавиться хотя бы при помощи старого доброго «обливиэйта». Жаль, даже боевую подругу о таком не попросишь… Значит, придется справляться самому: просто не вспоминать — и все. Просто не вспоминать… Почему-то в данный момент это не выглядело так уж сильно просто. Ничего, он ведь разобрался даже с Волдемортом. И с памятью разберется как-нибудь. Только позже. Сейчас же голова была ватной, совершенно непригодной для логических выводов и вменяемых планов. Понятное дело — две недели без сознания. И ужасно хотелось спать. А еще хотелось пойти и взорвать к мордредовой бабушке проклятый Визенгамот вместе с Министерством магии — только перед тем эвакуировать оттуда людей. Не всех. Отдельных личностей все же оставить. Во имя справедливости. — Гермиона, а когда меня обещают выписать? — Гарри, какое выписать! Ты только что пришел в себя. — Мне надо поговорить с Кингсли. — Хочешь, попрошу его прийти? Это было соблазнительно, но… — Нет. Он мне нужен со всеми их «доказательствами». И с потрохами. И с думосбором. И с… Гермиона встала. Гарри снова отметил, до чего же плохо выглядит подруга: точно это она сама попала под проклятие и больше двух недель отлежала на больничной койке — между жизнью и смертью. Он решил, что попросит у нее прощения за все — потом, не сейчас. Или подарит им с Роном путевку на какой-нибудь тропический остров, где будет много солнца, моря, пальм — и мелкий-мелкий белый песок. Когда-то он мечтал отправиться на такой остров с… Кажется, его начал накрывать сон, потому что слова долетали откуда-то издалека и очень смазанно, словно сквозь прижатую к уху полярную сову: — Хорошо, я поговорю с твоим врачом. А ты спи. «Какой, к Мерлину, сон! — подумал Гарри. — Северус… Мой Северус…» И тут же уснул.