Из бездны

Это напоминало какую-то болезнь — Гарри никак не мог отделаться от воспоминаний о Снейпе, выходящем из ванны. Подумаешь, герой секс-грез — профессор Снейп в старом халате! И тем не менее. Странно, почему-то в школе им казалось, что учителя — все до одного — абсолютно вневозрастны и почти бесполы. Ни у кого из преподавателей Хогвартса не имелось даже намека на какую-либо личную жизнь. Они учили, воспитывали, круглосуточно были на страже. А в выходные сопровождали подопечных в Хогсмид. И любому, даже самому приятному времяпрепровождению предпочитали отработки с нерадивыми студентами. Особенно Снейп. Гарри был достаточно честен с самим собой, чтобы понимать: сейчас, после победы, с личной жизнью у Снейпа лучше не стало, ею по-прежнему являлся разгильдяй и дебошир Поттер. Отчаянно хотелось подойти и попросить прощения. Нет, не за годы глупой и, в общем-то, бессмысленной детской ненависти, а вот за это профессорское одиночество вечерами. За то, что наглый Поттер ни разу за три месяца не остался дома один больше, чем на время, необходимое для похода в соседний супермаркет. И за то, что этого Поттера ни разу не выставили из дома со словами: «Убирайся с глаз моих и не возвращайся раньше, чем через три часа». Гарри даже не обиделся бы: навестил бы Уизли, заглянул в гости к Невиллу. Да хоть в заповедник к Чарли! Но Снейп ничего такого не говорил: варил зелья, которые помогли бы вернуть магию ненавистному Поттеру, читал перед камином какие-то жуткого вида старинные книги, ругался по поводу и без (но, как казалось Гарри, без прошлого вдохновения) — и был абсолютно один. Разумеется, Поттер тоже не мог похвастаться великими победами на любовном фронте. Но у него и с данным фронтом с некоторых пор обозначились большие проблемы. А у Снейпа? Не красавец, само собой. И характер скверный. Но мужик еще довольно молодой и… Тут Гарри боялся додумывать. Боялся того, что придется признаться самому себе: Снейп мужик не только не старый, но и захватывающе?.. — нет!.. — угрожающе привлекательный. Не внешностью. Чем-то таким… внутри. Сочетанием несгибаемой силы и совершенно сокрушительной слабости? У Гарри было слишком мало жизненного опыта, чтобы разложить это все по полочкам или лоткам с ингредиентами. А вот халат… халат все расставил по своим местам. Оказывается, телу Снейпа полагалась еще одна простая вещь, один скромный аксессуар — ладони некоего Гарри Поттера. Главное, их просто нужно было приложить к правильным точкам. И сам Гарри, даже особо не напрягаясь, отчего-то знал, какие точки на теле Снейпа — правильные. Это превратилось в наваждение: Снейп — и его несовершенное тело. Это грозило опрокинуть, сломать, свести с ума. Впервые столкнувшись с настолько мощным желанием (желанием, в котором, как ни странно, мысли о сексе играли далеко не главную роль), Гарри испугался. И трусливо поспешил поддаться искушению. Все равно простыни на собственной постели внезапно стали безжалостно царапать кожу (словно спишь на гвоздях, подобно какому-нибудь индийскому йогу), воздух в спальне утратил добрую половину кислорода и комками застревал в легких, а мечта узнать превратилась в самую настоящую манию. Северус Снейп — без скорлупы, без брони, такой, какой есть — это было сильнее любых самозапретов и приличий. «Я только посмотрю». Снейп спал, намаявшись за день (очередное зелье для Гарри, которое следует варить без перерыва в течение десяти часов), и не слышал, как скрипнула дверь. Он никогда не накладывал на вход в кабинет Защитные или Сигнальные чары — это значило бы признать собственную слабость, признать, что боишься какого-то там Поттера. Снейпу было на Поттера наплевать. И на проклятое поттеровское любопытство тоже наплевать. Когда Снейп хотел спать — он спал: в своем собственном доме, на своем собственном диване. Раскрытая книга валялась на полу, словно уставшая в полете птица — так и не сложив крылья. Ха! Кто сказал: «Снейп без скорлупы», «Снейп без раковины»? Разве такое бывает? В неярком свете крошечного маггловского фонарика (отличная немагическая замена «Люмосу»), к тому же направленного в пол, был виден только плотный кокон пледа да торчащий из него нос, в темноте еще больше обычного похожий на клюв какого-то странного фантастического существа. Впрочем, нет, не только. Еще удалось разглядеть спутанные волосы, выступ скулы, черные ресницы, слегка подрагивающие во сне, кусочек неожиданно-изящного уха. (В прежней жизни Гарри даже в голову бы не пришло разглядывать чьи бы то ни было уши, а здесь вот… почти свело внутренности от нежности и желания прикоснуться языком. «Ты болен, Поттер. Ты очень болен!») Он сел, скрестив ноги, возле дивана и смотрел на Снейпа, отчетливо понимая, что делает нечто среднее между глупостью и гадостью — но ничего не мог с собой поделать. Снейп во сне выглядел, словно совершенно другой человек: спокойный, расслабленный, абсолютно открытый. По-детски беззащитный. В нем не было ни капли от летучей мыши, ядовитой змеи и прочих отвратительных гадин — просто человек, настоящий, живой, такой, каким бы, вероятно, мог когда-то стать, если бы не все эти… Лорды. Просидев на полу до тех пор, пока от неудобной позы не начали болеть спина и тянуть мышцы ног, Гарри встал, осторожно выбрался из кабинета и вернулся к себе в спальню. Не покидало странное ощущение, будто он только что совершил путешествие в дремучие джунгли затерянного континента в поисках некоего магического артефакта. Похоже, кому-то пора завязывать с маггловскими приключенческими романами! Весь остаток ночи Поттеру снились кошмары: рушащиеся стены замка, горящие здания, летящая прямо в лицо «Авада». Утром он не мог смотреть Снейпу в глаза, чем определенно вогнал профессора в легкий ступор. А ночью… Ночью снова был на посту. Маггловский фонарик, направленный в пол, закутанный в плед спящий человек, на сей раз лежащий носом в диванную спинку, и в качестве вознаграждения — узкая ступня, неведомым способом выбравшаяся на свободу. Созерцания этой ступни Гарри вполне хватило, чтобы почувствовать себя почти счастливым: у Снейпа внезапно обнаружились длинные и какие-то даже изящные пальцы на ногах (Хотя — почему внезапно? Если учитывать, как выглядели пальцы его рук…), тощая щиколотка с выступающей косточкой и восхитительная розовая пятка. Гарри поймал себя на двух совершенно диких желаниях: во-первых, пощекотать эту пятку, а во-вторых — поцеловать. А затем перейти на ту самую косточку… и на пальцы — каждый по отдельности. «Что же со мной будет, если он вытащит руку?» — с ужасом подумал наблюдатель и трусливо сбежал. Со своими подозрениями в собственной вменяемости ему пришлось столкнуться на следующий день: ноги скрылись в коконе, зато Снейп достал из-под пледа обе руки — и спал на спине. Гарри чуть не сдох. Почему-то ночью, в неверном мороке теней, руки Снейпа были еще прекраснее, чем днем. (То, что они внезапно оказались прекрасны днем, стало для Поттера по-настоящему шоковым открытием. Чего уж там прекрасного? Кожа да кости, ногти, подстриженные совсем «под ноль», невыводимые пятна от зелий, множество мелких шрамов. Но, глядя на фаланги пальцев, на крупные и в то же время невероятно пропорциональные кисти, хотелось то ли плакать, то ли умолять: «Погладьте меня!»). В ту ночь Гарри проклял длинные рукава ночной рубашки, которые мешали рассмотреть предплечья (пусть одно из них и было по-прежнему изуродовано пожирательской меткой), локти, плечи и… может быть, даже ключицы. Кто в наше время носит ночные рубашки?! О том, что иногда ночные рубашки — благо, он подумал на следующую ночь, когда Снейп, которому, по-видимому, снился дурной сон, сбросил свой чертов плед. Это, определенно, было слишком для одного чересчур впечатлительного Поттера: запрокинутое лицо, трепещущие ноздри, потрясающей красоты изгиб шеи, пальцы, судорожно комкающие ветхую ткань старомодной викторианской ночнушки. Ноги… Ноги! Обнаженные почти до бедер, согнутые в коленях, словно спящий даже во сне пытался бежать, бледные, тощие и — почему-то приходило на ум: благородные, как у породистого скакуна. («Поттер, поэзия — не твоя стезя!») «Я только посмотреть!» Заклинание больше не работало. Рука сама собой потянулась к этим прекрасным ногам: коснуться, погладить, совсем чуть-чуть, самую малость ощутить живое человеческое тепло. — Что вы тут делаете, Поттер?! Этого следовало ожидать. В самом деле, следовало. Подслеповато моргая, Гарри смотрел на волшебную палочку Снейпа, на самом кончике которой горел яркий огонек. Невербальная, профессор? Было не стыдно, не страшно, рука продолжала осторожно поглаживать чужую щиколотку. Это ощущалось именно так здорово, как Гарри и представлял. — Зачем вы здесь? — почему-то Снейп делал вид, словно не замечает, как Поттер беззастенчиво лапает его правую ногу — и не предпринимал ни малейшей попытки избавиться от докучного прикосновения. — Смотрю, — улыбнулся Гарри. Больше всего на свете он боялся, что его прогонят. Ведь в следующий раз профессор совершенно точно не побрезгует наложить Запирающие и Охранные. — И как? — внезапно севшим голосом поинтересовался Снейп. Гарри показалось, что того трясет мелкая дрожь. Вместо ответа, который мог бы внести в дикую ситуацию хоть какую-нибудь ясность, Поттер сделал то, о чем мечтал буквально со вчерашнего дня — прижался губами к выступающей на щиколотке косточке, так замечательно ощущавшейся под кончиками его пальцев, не торопясь обвел ее языком, почувствовав солоноватый привкус пота. Теперь назвать дрожь Снейпа «мелкой» — значило бы впасть в очень сильное преуменьшение. Впрочем, рукам тоже нашлось занятие: они осторожно двинулись вверх по ноге: к узловатому колену, к подколенной впадине, к жилистому бедру. — Поттер! — Чего больше было в этом крике-стоне: отчаяния, мольбы, ненависти? Нет, пожалуй, ненависти там не было, иначе Гарри бы ни за что не решился сделать то, что сделал дальше. Его губы проложили влажный след от щиколотки до внутренней стороны бедра, улыбнулись легкой щекотке коротких черных волосков, а пальцы пробрались под подол дурацкой рубашки. От острого предчувствия невозможного, запретного железным обручем сдавило грудь, сбилось дыхание. Было очевидно, что сейчас даже какая-нибудь «Сектумсемпра» со стороны профессора не будет слишком… Слишком. Снейп как-то отчаянно-покорно, почти обреченно откинулся на подушки и убрал «Люмос», снова заставив комнату погрузиться в темноту, едва разбавленную светом поттеровского карманного фонарика. Это было самое странное «Да» в жизни Гарри. И он не стал медлить: дотянулся, коснулся, сжал в горсти, погладил… Почему-то складывалось впечатление, будто к Снейпу уже сто лет никто не прикасался столь… интимно. Тот несколько раз дернулся, изо всех сил вжимаясь, почти вбиваясь в ласкающую ладонь, и кончил молча, закусив нижнюю губу, даже не дав Гарри до конца почувствовать, что происходит — только на пальцы брызнуло что-то теплое и жидкое. Потом так и не открывший глаз Снейп (или уже Северус? — определенно, Северус), избавленный стараниями Гарри от жуткой ночнушки, которая, кстати, вполне сгодилась вместо недоступного Очищающего, расслабленно лежал на диване и позволял Поттеру делать все, что тому хотелось. А хотелось им обоим, как выяснилось, многого… …Лодка резко ткнулась носом в песок, и Гарри вздрогнул, вырванный из своих откровенно некстати нахлынувших воспоминаний. — Эй, чего заснул! — окликнул перевозчик, молодой еще парень с неприятно-плоским, какого-то землистого оттенка лицом. — Вылезай, прибыли. Азкабан.