Wings

— Ты хочешь сказать, что кого-то склеил?! О, Боже, Чонгук, я же гений! — Тэхен не смел сомневаться в том, что его решение выпихнуть Чонгука из квартиры было гениальным. В этом Гук вынужден был с ним согласиться. Однако этот резкий, громкий голос с новыми новостями набирал только большие обороты. На том конце провода человек по имени Ким Тэхен обсыпал Чон Чонгука вопросами. И Чон, подобно нелепо втюрившемуся мальчику, который не получил должного ответа, смущенно смеялся в трубку. Он откидывался на свою мягкую, теплую, но все еще узкую кровать. В его комнате сегодня было тепло и уютно. Немного убрано, но все еще неряшливо. Он допивал вторую чашку крепкого кофе, ведь всю эту ночь он провел за мыслью о сегодняшнем дне. Чонгук много улыбался, и от этого мир вокруг него становился добрее. Казалось, будто серость улиц наполнялась смыслом; и где бы он ни был: душном офисе, тесном транспорте, просторном магазине — он всегда думал о Чимине в том ключе, в каком думают возлюбленные в период конфетно-букетного. Человек, влюбленный по-настоящему, несильно задумывается о взаимности. Ту сладкую негу, которую он испытывает, когда просто думает о том, чем этот человек сейчас занят нельзя передать словами. Это тот уровень мечтаний, который можно назвать одним из важнейших в жизни Чонгука. Мечта о Чимине, явившись единожды, просто пожав ему руку, сделала все вокруг Чонгука приятнее, мягче, осмысленнее. И если после этого хоть кто-нибудь скажет, что любовь не меняет жизни, то этот человек никогда не любил. — Девушки любят, когда к ним красиво подкатывают! Если ты не сделаешь этого, то у тебя ее уведут, — и даже если Тэхен не знал о том, что эта девушка — парень Чимин с амнезией, он все равно слышал, с какими романтичными выдохами Чон произносит это имя. Потом он произносит тихое: «Пока» — и кладет трубку. У них, все же, совсем разные жизни. В ожидании этого дня Чон не спал всю ночь, однако он прикрыл глаза, как только положил трубку, и заснул. Ему снилась мягкость чуждого дыхания, бесконечные улицы, ребристые крыши, маленькая квартира, шестьдесят комплиментов в минуту, доброта темных глаз, грубость подушечек пальцев, нежность помятых губ, тепло серого пледа, нежность любящего сердца. Грубо говоря, всякий бред, какой снится всегда. И сегодня его тоже разбудил звонок в дверь. Чимин отшагивает от двери, когда ее угол едва не проходится по его лбу. — Доброе утро, я полагаю? — и пусть с их последней встречи прошло две недели, а ту странную напуганность в глазах Чонгука невозможно забыть. Сейчас она помножилась на двое. В его широко распахнутых глазах дрожала неловкость и страх того, что Чимин обиделся или разозлился на то, что ему пришлось стоять у закрытой двери. Тупая привычка Чонгука — спать все выходные — оставалась привычкой. Но ради Чимина он готов был от нее отучиться. — Прости, я просто…дурак, — он прикладывает ладонь к своему лбу, растягивает губы в сонной улыбке, тупит взгляд в пол. Чонгук слышит, как Чимин улыбается с тихим, прощающим хмыком, и хмыкает в ответ, прощая себя самого. Чимин проскальзывает в квартиру прямо мимо опущенного лица Чонгука, и, когда он делает очередной глубокий вдох, то чувствует, как нос его забивает запах шампуня, налипший на выкрашенные волосы. От этой глупой мелочи у Чонгука замирает сердце. Наверное, вы все давно уже поняли, что в настоящей любви не бывает «незначительных» мелочей. Кусок за куском Чонгук собирает пазл его поведения, и когда Чимин самым обычным движением стряхивает с себя ботинки, становится ясно, что Чонгук получил зеленую карточку. Чимина посещало ощущение домашнего уюта, и он не задумываясь делал то, что сделал бы у себя дома. До него не доходило, что дело в Чонгуке. В этом сонном, милом мальчике, который, будто не хозяин своей квартиры, робко проходит внутрь. Чимин оглядывается. Тут приятно. Пол блестящий и стены не драные, конечно, не шибко одаренные картинами или фото, но все же чистые. И несмотря на то, что тут было убрано, а все же уюта не хватало. Тут сдохла чонгукова радость и ее трупом нереально воняло. Это грубое ощущение тоски от серых стен липло к коже и давило на виски, Чимин задавался вопросом о том, есть ли у Чонгука семья и если есть, то почему его квартира выглядит так, будто бы все у него давно умерли? Или же Чон просто редкостный фанат однотонности? У Чимина и без того было много вопросов, а сейчас, касаясь одной из распахнутых книг на чонгуковом столе, он задался ими еще раз. Странно, но тот сам не заметил, как оказался в комнате с узкой кроватью, на которой Чонгук пролил немало слез. Тут было чуть лучше, чем во всей остальной квартире, потому что огромное окно выходило прямо в сторону двери и, вглядевшись туда, становилось свободнее. В комнате было светлее. Белые простыни на кровати блестели чистотой и пахли свежестью, но были жесткими. И красные буквы на крепкой обложке: «Грозовой перевал» — вписывались в серость пухлых подушек своей контрастностью. Чимин коснулся ее, книга была теплой, будто бы кто-то только что держал ее в руках. Ее содержание было горячее хотя бы из-за того, что чувств там хватало с лихвой. Когда Чимин поднял ее, аккуратную и блестящую книгу, то в голову его ударила мысль о том, что он уже ее читал. Так долго и старательно. Он читал ее не один, но, кажется, так и не прочел до конца. Не узнал, чем закончилось, но уже забыл с чего все началось. Чимин забыл, что он в чужом доме, трогает чужие вещи, что Чонгуку это может не понравиться, поэтому когда чуждый силуэт застыл по его левое плечо, то от неловкого оха в его горле он почти выронил книгу. Чонгук подхватил ее и вложил в руки Чимина с доброй улыбкой. — Это просто книга. Ты можешь прочитать ее, если хочешь, — и если бы Чимин знал о том, как меж каждого слова Чонгука пролетает надежда на то, что сюжет романтических историй вернет в голову Чимина их с Чонгуком романтическую историю. — Ты романтик? — Чимин ненадолго зависает, когда в глаза его бросается абзац о жарких постельных сценах. Он переворачивает страницу, потому что определенно не извращенец. Чонгук присаживается на край скрипящей кровати. Кровать все также тесна, но Чонгук рискнет притеснить Чимина еще самую малость. Он и сам немало рискует. Чимин смотрит на Чонгука внимательно, изучающе. Его домашний, неопрятный вид кажется таким знакомым, что становится дурно. Чонгуку тоже становится дурно от мысли, что рядом с ним дышит настоящий Чимин. — Не поверишь, — он глупо, широко улыбается, когда забирается с ногами на кровать и прислоняется затылком к стене, — но это ты мне ее порекомендовал. — Правда? — Чимин заинтересованно ведет бровью, — А как я могу быть в этом уверен? — он сам не замечает, как в порыве какой-то своей детской игривости, подползает к Чонгуку ближе и хлопает тяжкой книжкой по его коленке. Чимин похож на большого ребенка, который однажды самую малость заблудился, а потом не заметил того, как заблудился далеко и надолго. В его глазах нет потерянности, но в душе он теряется. Дело в том, что от разговора к разговору с Чонгуком он ощущает себя все более уязвимым, но, страшно признаваться, ему это нравится. Такие их беззаботные диалоги по телефону стали расслаблять Чимина, такие незначительные встречи раз в неделю тоже, кажется, станут обязательной традицией. Чимин клюнул на Чонгука, потому что тот тоже казался ему билетом к чему-то не открытому. К чему-то, что снова сделало бы его целостной личностью. Если бы Чимин только знал обо всем-всем, что посмел забыть, и, быть может, жить ему было бы легче. Как можно понять, у них с Чонгуком совершенно разные точки зрения. Ведь Чонгук стремится вернуть старое путем создания нового, а Чимин хочет создать новое, путем возвращения старого. Чонгук мнет в своих пальцах кончик книжки, которую Чимин держит на его коленях. Он думает пару секунд, когда яркие, красные буквы зовут его. Еще пару секунд он набирается смелости, чтобы поднять голову и близко лицом к лицу улыбнуться Чимину. Чимину нравится то, как Чонгук улыбается. Не слишком широко, аккуратно и очень доброжелательно, в складках на его губах какой-то таинственный подтекст, и Чимина оно интересует все больше. — Есть одно место, где каждая книжка, стоящая на полке, подписана твоим именем. — Да, ну? — Чимин не поверит в существование такого места, хотя бы потому, что не помнит ни одной книжки, которую прочел бы по своему желанию. — А зачем мне тебе врать? — и вправду, Чонгук так невинно хлопает ресницами, что…зачем ему врать? — Ну, не знаю, — Чимин лениво опрокидывается на кровать. Он старательно пытается вспомнить, что читал за последние пару месяцев, — Ты же самый странный человек, которого я встречал! Вдруг ты похоронишь меня заживо? — это был какой-то неожиданный бред, но он таки вызвал на лице Чона посмеивание. — Ты хотел зарезать меня. И боишься меня? — Я тогда просто не знал, что ты такой плюшкой окажешься. И Чонгук поднялся с кровати, цепанул пальцами какой-то покоцанный, почти что изогнутый ключик, и с азартной улыбкой поманил Чимина за себя. И как не пойти, когда тебя зовет кто-то такой? Они ехали далеко за город. Сегодня у Чонгука было много времени. За окнами синего автобуса стелились полосы чистых, ровных полей, желтеющих мокрой травой. Где-то вдалеке гигантские деревья казались ничтожными зубочистками. И над крышей автобуса изолента темно-синего неба перематывалась из стороны в сторону. Прохладный ветер гонял тучи по нему. Чимин смотрел на тишину за окном. Автобус ехал размеренно, не спешил и не останавливался, потому что в такой глуши не было остановок. В какой-то момент Чимин даже насторожился. Знаете, просто люди бывают странными. Ты видел милого мальчика-малыша, а через пять минут он режет тебя на куски в каком-то поле. Однако когда Чимин кидал на Чона короткие взгляды, то его чувства уклонялись в сторону нежных. Они ехали в полном молчании. А потом тормоза автобуса заскрипели, и молчание Чонгука прервалось громким вздохом. Он вышел из автобуса, и Чимин вышел следом, едва не упав на Чонгука. Его ноги, казалось, забыли ощущение хрустящих камней под ботинками. Чимин посмотрел на Чонгука, а тот впервые не смотрел на Чимина. Гук оглядывал любимый пейзаж, какой из года в год не менялся. Маленький, будто волшебный городок под надзором вековых деревьев таился у изгиба реки Имджинган. Это место больше походило на комплекс для отдыха, нежели на забытый туристами город. Маленькие дома врезались в еловые лапы заостренными клювами крыш, и под надзором чистых окон Чонгук чувствовал себя защищенно. В этом месте так отчаянно веяло всей его жизнью, какую он опрометчиво бросил. Тут пахло лесной свободой и свежим хлебом из закусочной, мимо которой они проходили. Чон помнит о том, как когда-то он драил там полы. Тут пахнет сыростью травы, на которую капает тяжелая вода из поливалки, хотя утром был дождь. Тут пахнет слабым соблазном сфотографировать красоту простоты, которая тянется вдоль узких улиц полотном белой дороги, уютом невысоких домов, запахом еще не увядших цветов. И Чонгуку хочется взять его за руку, поцеловать его нежные ладони, как он делал это когда-то без страха быть осужденным старухами на скамейках в парке. На улицах их прошлого сохли старые графити. Чонгук был влюблен в воспоминание о том, как вместе на холодном асфальте они кормили друг друга предположениями о том, что творится за окном дома напротив. Чимин был завтраком, обедом и ужином для Чонгука. Он жил на нем, как на дозе наркотика только для одного, и сейчас руки его слабо сжимаются в карманах холодных джинс от мысли о новой дорожке. Чонгук бы запутался и задохнулся в его волосах, не выбрался бы из пучин его свободных рубашек. Чонгук бы снова влюбился в ритм его аккуратно бьющегося сердца. Чон бы танцевал губами по его костям. Но это тупое «бы» держало его на расстоянии трех шагов от Чимина. И их миры слабо касались друг друга. Будто бы их вообще не было. В душе Чона неприятно саднило. Он жаждал Чимина, который ютился бы в его руках, ждал нежных губ на своей шее и тихих молитв о любви под тяжелым одеялом. Чонгук думал, что находиться рядом с Чимином будет легко. Но от часа к часу он все больше понимал, как сильно одержим желанием вернуться назад во времени. Любовь — сложный механизм, под ритм которого Чонгук забыл как подстроиться, от этого, когда он видел себя в глазах Чимина, начинал смущенно прятать свой взгляд. И сейчас Чимин вдруг взглянул на него так воодушевленно. Казалось, будто бы Чонгук открыл для него новый путь. Вытоптал тропу из лабиринта его собственных мыслей. Чимин был благодарен Чонгуку за то, что тот позволил ему вспомнить запах хрустящего хлеба из домашней пекарни, что наполнил его легкие запахом свежести неба, что забил его рот вяжущим ощущением детской мечты. Чимин вспоминал, как считал птиц над своей головой и никогда не смотрел под ноги. Он вспоминал мелочи, какие не оценил бы человек никогда не терявший память. Помнил, как спотыкался об камушки на дороге и как человек с очень добрым лицом всегда успевал поддержать его. Чимин вспоминал Чонгука. От этого по позвоночнику пробегали мурашки. То все были нежные, подростковые прогулки, не более, но вместе с флэшбэками Чимин переживал эмоции, которые тогда охватывали его. Нежные, теплые, незабываемые подарки судьбы в обертке из восхищения, гордости, любви. Сейчас они вместе идут все под тем же небом, все по той же дороге, но их отношения уже не в тех теплых и родных красках. Они идут молча, а вид светлого неба режет Чимину глаза. — Почему ты молчишь? — такой странный вопрос для человека, который тоже постоянно молчит. Но Чимину надоела эта тишина, почему-то она казалась ему страшной. Но нота его не грубого, а мечтательного вздоха Чимина обрадовала. Он понял, что они с Чонгуком вспоминают об одном и том же. Опустим все интимные подробности. — Ну, знаешь, — Чон пинает круглый камень под своей ногой и думает с секунду, — мне очень интересно, сколько ты вспомнишь сам, — чтобы Чонгук знал, чего Чимину вспоминать не нужно. — Мне казалось, что ты тут, чтобы помогать мне, — Чимин в шутку дует губы, и Чонгуку это нравится. Он мягко улыбается. Подошв его кроссов касаются ковры зелени, и они поднимаются на маленький холм. Там стоит такой же маленький дом. Запятнанный теплым солнцем, он изгибает старые окна в улыбке и ждет гостей. Если быть точнее, то тех, кто наконец возвращается домой. Чистая, одинокая лестничная клетка. На ней Чонгука и Чимина никто не встречает. Они поднимаются до самого высокого (если так можно назвать третий) этажа, и там Чонгук вытаскивает изогнутый ключик, который мотал меж своих пальцев все то время, что его голову мучала мысль о том, как будет выглядеть выражение лица Чимина, когда он откроет для себя мир тысячи книг его любимого жанра, когда его встретят зеркала огромных окон, когда под его ногами окажется пол, по которому они вместе ходили, когда стены тут смягчатся от того, что вспомнят момент их любви. Он открывает дверь. В квартире темно. Когда Чонгук был тут в последний раз, то задвинул шторы до отказа, чтобы противное небо не смотрело в эту квартиру. Он не забрал отсюда ничего, ведь выдумал, будто никогда более сюда не вернется. Но сейчас он стоит на пороге, и, когда Чимин заходит туда с интересом, Чонгук неловко мнется. Он делает шаг и включает свет только потому, что не хочет казаться Чимину напуганным. В темных очах напротив расцветает навязчивая мысль о том, что тут вершилось его прошлое. И когда Чим оборачивается на Чонгука, то встречает в его глазах ту же озадаченность. Даже если Чонгук не был болен, то он определенно забыл, как сильно любил возвращаться сюда. И сейчас он готов был упасть на колени и реветь. От счастья, что вернулся, конечно же. Однажды он поклялся, что никогда не вернется сюда без своего милого, мелкого Чимин-и. И Чимин-и стоял перед ним, все такой же милый и маленький, но пока не его. Он стоял в неописуемом изумлении. С тем же выражением лица, с которым младенец, едва продравши глаза, трогает все, до чего может дотянуться. Чимин пожирает взглядом трещины на белом потолке, когда как руками он поглощает древесную столешницу, покрытую тонким слоем пыли. Тут давно никого не было. И ветка увядшей сирени безжизненно виснет в маленькой чашке на столе. Ее несчастный скелет стягивает тонкая паутина. Чимина стягивает мысль о том, как пахнет весною сирень. Чонгук где-то за его спиной так тих, что кажется, будто бы Чимин тут вообще один. Чимин продолжает нос к носу стоять со своим прошлым, но упорно его не видит. Быть может, все дело в той белой пыли, которая копится на подушечках его пальцев, стоит коснуться хрупкой стальной фоторамки. Тут много фотографий. Они аккуратные, расставленные точь-в-точь так, как когда-то давно. Все еще сохраняющие свою драгоценность для Чонгука и свою загадочность для Чимина. Фотографии — вид воспоминаний, которые сложно выбросить из головы. Чимин стирает со стекла пыль и в упор смотрит на каменистый пляж, глубокую синеву моря, на воздушность морских волн. Он смотрит на себя в жесткой, соломенной шляпе, пойманного удачным ракурсом, в котором рука его немного смазана в движении вверх. Чонгуку всегда казалось, что малость смазанные фото особо живые. Другая фотография в рамке толще и стоит она в самой серединке, среди других, таких же пыльных. На ней меньше всего пыли. Наверное, ее трогали чаще всего. И ведь правда, Чимин сам не удержался от соблазна поднять ее ближе к своему лицу и вглядеться в счастье, которое на ней застыло. Цветастый Сеульский зоопарк. Забавное место. Чимин не помнит, что именно, но это точно было весело. Человек, казавшийся Чимину чужим, здесь держался с ним рядом и забавно щурил глаза, когда клеил на лоб надпись с вольера: «Не подходить. Опасное животное». Почему-то Чимину стало смешно. — Ты так и не нашел книг, — Чонгук оказывается позади. И Чимин, правда, этого не замечает. Он очень неловким движением ставит фотографию обратно на место. И Чимину кажется, что в глазах Чонгука он выглядит наивным ничтожеством. Но Чонгук смотрит на него с восхищением. Он пряно улыбается, когда мягко обхватывает тыльную сторону ладони Чимина и протягивает ее до пятой полки в книжном шкафу. Шкаф такой забитый, но наверху еще есть место. Однако Чонгук останавливает руку Чимина именно на этой и обрекает ее: — Любимая. Это была твоя любимая книга, — с томным вздохом вспоминает о грубости страниц, которые они перелистывали вместе в ночь их, как оказалось, первого из тысячи свиданий. — Моя тоже, — на губах Чона выявляется мечтательная улыбка. Сложно не замечтаться, когда все это место сантиметр на сантиметр — мечта. Плечи Чимина вздрагивают из-за тяжести мыслей, которые вдруг на него валятся. А еще из-за того, что кожа теплеет от мысли о том, что этот парень так по-домашнему держит его за руку. Чонгук, на самом деле, просто забыл о том, что для Чимина это уже не обыденность. Когда он понял, что пора бы перестать смущать человека, то щеки Чимина уже заметно рдели. Это было определенно мило и неловко, но в первую очередь для них двоих это было чем-то совершенно новым. Чимин не помнил ощущения чужих ладоней на своих, а Чонгук о таком забыл. И такие мелкие, казалось бы, вообще невзрачные касания казались Чонгуку пределом мечтания. Чимину становилось тесно в квартире между Чонгуком и шкафом, даже в своей голове. Его мысли не вмещались в черепушку. Выходили за грани. Они копились на языке неуверенным: — Мы только читали? — Чимин не был уверен вообще ни в чем. Он был немного напуган неизвестностью, заинтригован ею же. А еще его кожа, будто бы стягивалась, когда он чувствовал, как Чонгук роняет на нее сиплые выдохи. Слишком странные ощущения для человека, который с пару месяцев пытался вспомнить, какой же кофе он любит больше всего и во сколько какой автобус приходит на остановку. Любовь для Чимина была большой загадкой, так как ничего в точности не зная, ты сомневаешься в том, что любовь тебе подвластна, ведь ты и с собой совладать-то не можешь. И Чимину казалось, что это возвышенное чувство больше никогда не посетит его головы. Однако сейчас он чувствовал себя так, будто бы его сердце и все тело тянулось к Чонгуку. Когда как его, хоть и разбитый на куски, но все же разум, тянул его в сторону складок книг еще сильнее. Очень двоякое ощущение, которого не познает никто, кроме человека, который потерял все, не потеряв ничего. Чимин был готов стоять в этом молчании вечность, ведь сказать ему было более нечего, как и спросить. Однако: — Если бы мы только читали, то мы бы, наверное, не встретились в клубе, — Чонгуку, на самом деле, сложно сказать то, что он хочет сказать. Он проглатывает слюну с чувством собственной неуверенности. Пора бы закрыть глаза на страх потерять то, что уже было потеряно. Чонгук касается его плеча бережно так, как никто никогда не касается плеча обычного друга. Нежно и трепетно разворачивает к себе, потому что относится к его антикварному характеру с большей аккуратностью чем когда-либо. Он не может смотреть в глаза Чимина слишком долго, просто сверяется с тем, не дрожат ли его зрачки. А потом целует его. И Чимин вздрагивает не телом, а сердцем, потому что любовь ему все же доступна. Чонгук целует его ненавязчиво и робко, как впервые. Это не отталкивает. Самого Чимина удивляет то, что ни сколечки не пугает новое чувство, разливающееся в его груди. Оно греет. Чонгук смотрит на Пака скомканно, как бы виновато. И кромсает свои тонкие губы. Между ними снова молчание. Но Чимин вдруг поднимает на Гука свой щенячий, добрый, немного настороженный взгляд и прислоняется к его груди с незлым, но крайне настойчивым: — А мы не делали этого раньше? Чонгук выпускает из себя расслабленный смешок. Так, под тем же небом, в той же квартире, Чонгук ощутил себя нужным, а Чимин подумал, что все же потерян не всеми.