Смерть с твоими глазами

Чикаго. Город, где я родилась, но который никогда не был мне домом. Огни небоскребов мерцали в ночи, как далекие звезды, а холодный ветер с озера Мичиган пронизывал до костей. Я стояла у окна машины, прижав ладонь к холодному стеклу, пока слова Клауса эхом звучали в моей голове: "Ты становишься частью Майклсонов". Что это значило? Признание? Угроза? И почему мысль об этом заставляла мое сердце биться чаще? Машина свернула в темный переулок, остановившись перед старым гаражом с облупившейся краской. Клаус вышел первым, его тень растянулась по кирпичной стене, как живое существо. — Добро пожаловать в Чикаго, Стефан, — произнес он, и в его голосе звучала странная ностальгия. Я наблюдала, как Стефан замер на месте, его обычно бесстрастное лицо исказила гримаса чего-то между болью и гневом. За все месяцы нашего странствия он ни разу не упомянул этот город, хотя с удовольствием рассказывал о Нью-Йорке, Сан-Франциско, даже о каком-то забытом богом городке в Аризоне. Но не о Чикаго. Никогда. Выйдя из машины, я вдохнула воздух, пропитанный запахом озера, бензина и чего-то неуловимо знакомого. Для меня Чикаго всегда ассоциировался с огнем. Даже сейчас, глядя на ночной город, я видела не огни небоскребов, а языки пламени, пожирающие старый многоквартирный дом. Тот самый, где когда-то жила моя настоящая семья. — ...потрошитель изменил лицо города, — доносились обрывки разговора Клауса. — Ты должен помнить это. Стефан молчал, но его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. — Все, что я помню, — наконец произнес он, — это кровь. Я понимала его слишком хорошо. Для него Чикаго был написан кровавыми мазками, для меня — огненными. Две стороны одной монеты, два взгляда на один город. — Готовы заняться делами? — Клаус прервал мои размышления, поправляя манжеты рубашки с небрежной элегантностью. Стефан резко развернулся: — Зачем я тебе нужен? Твои гибриды провалились. Что ты еще хочешь? — Мы навестим одну... старую знакомую, — Клаус положил руку мне на спину, направляя к машине. Его прикосновение обжигало даже сквозь ткань платья. — Если кто и поможет нам разобраться в этом бардаке, так это она. Бар "Последний причал" оказался затерянным во времени местом — темное дерево, запах табака и виски, фотографии на стенах, некоторые из которых явно были сделаны до изобретения цветной пленки. — Знакомое место, не правда ли? — Клаус бросил взгляд на Стефана, но тот лишь сжал губы. Мы остановились у перил, и в этот момент из-за стойки появилась женщина. Ее движения были плавными, как у кошки, а в глазах светился острый ум. — Не могу поверить своим глазам, — прошептала она. — Гибрид заходит в бар... — начал Клаус с театральным вздохом. — Замолчи, — она прервала его с ухмылкой. — Ты можешь быть неуязвимым, но точно не смешным. Я невольно усмехнулась, за что получила оценивающий взгляд ведьмы. Ее глаза, темные как смоль, изучали меня с ног до головы. — Я помню тебя, — кивнула она Стефану. — Хотя должна признать, ты выглядишь... иначе. — Глория, — пробормотал он. — Но ты не должна быть... — Старой? Мертвой? — она рассмеялась, и в этом звуке было что-то древнее, чем само здание. — Если я умру, кто будет присматривать за этим местом? Клаус наклонился ко мне, его губы почти касались моего уха: — Глория — очень могущественная ведьма. — Я лишь слегка замедлила время, — пожала плечами Глория, но ее взгляд внезапно заострился на мне. — А тебя я не знаю. — Катерина... — Ведьма, — перебила она, внезапно оживившись. — Но не простая. Рожденная в огне... не принадлежащая природе... Ведьма, подчиняющая саму Смерть. — Ее пальцы сжали мою руку с неожиданной силой. — Разрушительница баланса. Зачем ты привел ее ко мне, Клаус, когда она сильнее половины моих заклинаний? Клаус лишь улыбнулся в ответ: — Стефан, не приготовишь ли нам чего-нибудь выпить? Пока Стефан неохотно направлялся к стойке, я окинула взглядом бар. Неоновая вывеска бросала синеватый свет на стены, увешанные фотографиями. И вдруг... Я замерла, затем резко сорвала одну из фотографий. На пожелтевшем снимке времен сухого закона были запечатлены двое мужчин в дорогих костюмах — Клаус и... Стефан. Они стояли плечом к плечу, улыбаясь, как старые друзья. Но больше всего шокировало не это — а то, как Стефан смотрел на Клауса. С обожанием. С преданностью. Совершенно не так, как сейчас. — Стефан, — позвала я, протягивая фотографию. Он взял ее, и я увидела, как его лицо исказилось от противоречивых эмоций. — Что это? — его голос звучал хрипло. Клаус, уже стоявший у двери, обернулся: — Я же говорил — Чикаго волшебный город. — Но это... я. С тобой, — Стефан трясущимися пальцами провел по фотографии. — Почему я этого не помню? Клаус лишь ухмыльнулся, его глаза сверкнули в полумраке: — Пойдемте. У нас появились дела куда важнее. Мы вернулись на склад, и всю дорогу Стефан не переставал допрашивать Клауса о фотографии. Его голос дрожал от ярости и недоумения: — Почему я ничего не помню? Как ты мог стереть у меня целые десятилетия? Клаус лишь усмехался, погруженный в воспоминания, которые явно доставляли ему удовольствие. Пока они предавались этому странному дуэту воспоминаний и отрицания, я почувствовала странный зов — едва уловимый, как шепот ветра. Мои пальцы сами собой потянулись к одному из гробов, скользя по пыльной крышке. Дерево под пальцами было холодным, но сквозь него я ощущала что-то... знакомое. Как эхо давно забытого сна. — Вижу, ты нашла нашу главную цель, — голос Клауса разорвал тишину. Он стоял прямо за моей спиной, его дыхание обжигало шею. — Кто здесь? — спросила я, не отрывая руки от гроба. Клаус резким движением откинул крышку, отодвинув мою руку. Внутри, усыпанная увядшими цветами, лежала девушка. Она казалась спящей — густые ресницы бросали тень на бледные щеки, светлые волосы аккуратно уложены в прическу прошлого века. Только клинок, торчащий из ее груди, выдавал истинное положение вещей. — Я не помню ее, — пробормотал Стефан, заглядывая через наше плечо. Клаус рассмеялся, его пальцы нежно коснулись щеки мертвой девушки: — Никогда не говори ей этого. Характер у Ребекки еще хуже моего. — С этими словами он резко выдернул клинок. — Просыпайся, сестренка. Но Ребекка не проснулась. Лишь через несколько часов ее мертвенная бледность начала отступать, уступая место легкому румянцу. Клаус и Стефан ушли — первый хотел "проветрить" воспоминания второго, как он это назвал. Я же осталась, охваченная внезапным любопытством. "Если она уже не совсем мертва..." — подумала я, глядя на вампиршу. Возможность заглянуть в сознание Майклсона, да еще и сестры Клауса, была слишком заманчивой. Особенно когда сам Никлаус так скупо делился подробностями своей тысячелетней жизни. Я прикоснулась к ее холодному лбу, решив начать с момента ее смерти. Картины хлынули как водопад: Вот Ребекка, еще человек, смеется, играя с братьями на зеленых холмах... А вот она уже падает на колени, меч отца пронзает ее насквозь... Теперь она пьет кровь первой жертвы, ее глаза затягивает черная пелена... Я резко отдернула руку, почувствовав слабое движение под пальцами. Ребекка скоро проснется, и становиться ее первым ужином за столетие не входило в мои планы. — Эй, — окликнула я вампира-охранника. Он появился передо мной мгновенно, как тень. — Найди ей... перекус. Человека. Двух. Пока он отсутствовал, я уселась на старый ящик, доставая яблоко из сумки. Путешествия с Клаусом научили меня всегда иметь при себе еду — его "деловые поездки" редко включали остановки на обед. Из сумки я достала и дневник, его страницы пахли чернилами и воспоминаниями. Чтение было горько-сладким. Описание последнего дня рождения Елены заставило мое горло сжаться. Рассказ о том, как Джереми подарил мне кулон — вызвал улыбку. Но больше всего меня поразила запись слов Люси: "Для каждого ангела есть свой демон". Я задумалась — стал ли Клаус моим демоном? Он разрушил мою жизнь, убил мою семью... и все же именно с ним я чувствовала себя живой. Он делал меня сильнее, терпел мои капризы, смотрел на меня так, будто я единственное светлое пятно в его вечной тьме. Вернувшийся вампир с тремя жертвами прервал мои размышления. Я снова подошла к Ребекке, на этот раз намеренно вызывая в ее сознании боль — древний ритуал, который должен был разбудить ее быстрее. Ее веки задрожали, пальцы сжались в кулаки. Когда она резко села, ее глаза были дикими, ноздри раздувались, улавливая запах крови. Я отступила, указывая на жертв: — С пробуждением. Думаю, сначала тебе стоит подкрепиться. Ребекка метнулась к первой девушке с грацией голодной пантеры. Остальные пали быстро — один за другим, пока склад не наполнился сладковатым запахом смерти. Вытершись окровавленным платком, она повернулась ко мне: — И кто ты такая? — Катерина. Ведьма и... — я на мгновение заколебалась, — девушка твоего брата. Клауса, — уточнила я, видя, как ее брови поползли вверх. — Не Элайджи. — Да я поняла, — она усмехнулась, оглядывая меня с ног до головы. — Ты явно во вкусе Ника. — Пройдя к окну, она окинула взглядом ночной Чикаго. — Где он, кстати? — Скоро вернется, — ответила я, протягивая ей тот самый клинок. — Думаю, тебе это пригодится. Если бы меня продержали в гробу семьдесят лет, я бы хотела отомстить. Даже если это мой брат. Ребекка взяла клинок, ее губы растянулись в ухмылке, точь-в-точь как у Клауса: — Думаю, мы с тобой отлично поладим. — Гори в аду, Ник! — Ребекка вонзила клинок в грудь брата с такой силой, что лезвие прошло насквозь, ударившись о бетонную стену за его спиной. Я вышла из тени стеллажей, где наблюдала за этой семейной сценой. Клаус даже не дрогнул. Он вытащил клинок, как будто это была заноза, и бросил на меня взгляд, полный театрального негодования. — Это ведь ты снабдила мою сестру оружием? — Его голос звучал почти обиженно, но в глазах танцевали искорки веселья. Не дожидаясь ответа, он повернулся к Ребекке: — Ты же знала, что это меня не убьет. — Да, но надеялась, что будет больно, — фыркнула она, проходя мимо него ко мне. Ее платье XIX века шуршало по бетонному полу. Клаус догнал сестру, положив руку ей на плечо с показным великодушием: — На этот раз я прощаю тебя. — Его голос внезапно стал заговорщическим: — И у меня есть кое-что, что тебе понравится. В этот момент из-за угла вышел Стефан. Глаза Ребекки вспыхнули, как угли на ветру. Вся ее злость мгновенно испарилась. — Стефан... — прошептала она. Сальваторе выглядел растерянным, пока Клаус не подошел к нему вплотную. — Теперь вспомни, — приказал гибрид, и его голос обрел ту самую гипнотическую нотку, которую я знала слишком хорошо. Стефан моргнул, и вдруг его лицо озарилось удивленной улыбкой. — Ребекка! — Он сделал шаг к ней, но Клаус остановил его легким касанием. Между мужчинами завязался тихий разговор, во время которого я видела, как воспоминания возвращаются к Стефану — словно кадры старого кино, прокручивающиеся у него перед глазами. Его поза изменилась, стал другим даже взгляд. — А теперь, — Клаус повернулся к сестре, — причина твоего воскрешения. Глория сказала, что ты знаешь, как связаться со Старой Ведьмой. Ребекка замерла. Ее пальцы инстинктивно потянулись к шее, но нашли лишь жемчужное ожерелье. — Где... — ее голос дрогнул. — Где кулон? Последовавшая ссора напоминала извержение вулкана — крики, жесты, полные ярости, вспышки сверхъестественной силы, от которых дрожали стены склада. Я наблюдала, зачарованная и напуганная одновременно. Они были так похожи — эти двое детей Майкла, — в своем необузданном гневе, в этой первобытной ярости, в неспособности контролировать эмоции. И именно в этот момент меня осенило: я становлюсь частью этой семьи. Эта мысль заставила мое сердце бешено забиться. Разве я такая? Разве во мне есть эта безудержная стихийность, эта готовность разрушать все на своем пути? Или я просто слепа к своим собственным недостаткам? Дверь моего номера в гостинице распахнулась с такой силой, что ручка оставила вмятину на стене. Клаус вошел, наполняя комнату своей яростью. — Зачем? — Он подошел так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах. — Зачем ты дала ей клинок? Я не отступила. Вместо этого мои пальцы легли на его грудь, прямо над тем местом, куда Ребекка вонзила лезвие. — Потому что лучше пусть она выместит злость так, — мой голос был тихим, но твердым, — чем придумает что-то по-настоящему майклсоновское. Он нахмурился, явно не ожидая такого ответа. — Ты слишком спокойна. Я усмехнулась, поправляя складки на его рубашке. — Беситься? Из-за чего? — Мои пальцы скользнули к его плечам. — Завтра мне предстоит куда более сложное испытание — подбирать гардероб твоей сестре, которая семьдесят лет провела в гробу. Представляешь, какой у нее вкус? — Я приподняла брови. — И характер, между прочим, ничуть не лучше твоего. Мои руки обвились вокруг его шеи, пальцы играли с волосами у его затылка. Клаус внезапно расслабился, его руки обхватили мою талию, притягивая ближе. — Тогда, — он прошептал, и его губы коснулись моей шеи, — позволь мне помочь тебе расслабиться. Каждый его поцелуй, каждое прикосновение заставляли мое тело гореть. Я тонула в этих ощущениях, забывая обо всем — о прошлом, о будущем, о том, кем мы были друг для друга. В его объятиях все, что было до этого, казалось бледной тенью, детской игрой в чувства. И именно тогда, когда его губы нашли мои, я осознала ужасающую правду — правду, от которой перехватило дыхание и застучало сердце. Я влюбилась. Влюбилась в Никлауса Майклсона. В убийцу. В монстра. В того, кто разрушил мою жизнь. И самое страшное? Я не хотела, чтобы это прекращалось.