Северный принц.

Глава пятая. Взгляд Василиска.

У Никиты глаза – чёрные-чёрные. Машенька слышала сравнение «как смоль», но смоль – это смола, а смолу Машенька любила. Смола – прозрачная, золотистая, пахнет лесом и летом, в ней прячутся маленькие солнышки, а иногда – редкие жучки или раковины. В чёрных глазах Никиты тоже много всего прячется, но Машенька боится узнать, что именно. Слишком уж там темно. Даже рядом стоять темно, - а что будет, если нырнуть внутрь?.. Никита на Машеньку никогда не смотрел. А Машенька смотрела на него постоянно – урывками, моментами, секундами, мгновениями. Смотрела, как он глядит в окно, как смахивает чёлку со лба, как хмурится над учебником, как смеётся – и в уголках губ играют, натягиваясь, складочки. Он становился светлым только когда смеялся. И то не всегда. Бывает же такое – губы растянуты, зуба оскалены, и даже складочки в уголках губ играются, - а глаза серьёзные. Машенька боялась этого. Никита всегда улыбался ей именно так: он никогда не щурился, не дурачился, золотые смолистые искорки не загорались в его чёрных смоляных глазах, когда их взгляды пересекались, когда она неловко виновато шутила – и он искусственно скалился ей в ответ. Машенька пугалась. Машенька складывала ладошки на груди, отворачивалась, забивалась подальше в угол, чтобы не видеть всей этой черноты, где для неё нет ни единого укромного местечка. Укромные местечки были только в ней самой, и Машенька училась выживать в них, вспахивать бесконечные прекрасные сады в своей душе. Она нещадно и беспощадно выдирала сорняки, прятала чёрную страшную землю под буйством цветов и зелени. Глаза у Машеньки были – зелёные. Как сады на её чёрной, чёрной почве. Но как бы она не боролась, как бы не сражалась, один мельком брошенный взгляд Черноглазого убивал все её всходы градами, метелями, вьюгами. Больно, больно любить, когда тебя не любят. Больно любить, когда тебе тринадцать, когда не носишь юбок и не красишь ногтей, когда сады внутри никто не видит, а особенно тяжело – когда весна, и тысячи парочек в безмолвном счастье кружатся по улицам под снегопадом опадающих вишен. Когда-то Машенька доказывала, что глаза у Никиты – карие. Данилова доказывала, что чёрные, и всё просила Никиту: встань на свет, вот сюда, к окну, ну же, Машенька, видишь, они чёрные, даже на свету! - Свет холодный, - тихо возражала Машенька. – Солнышко выйдет, и… Никита глядел на них и ухмылялся. Ему всё равно, какого цвета у него глаза. Ему всё равно, какого цвета они у Машеньки. А Машенька боится даже взгляд поднять и присмотреться. Присмотришься – и пропадёшь, заблудишься, заплутаешь в этой бесконечной, беспросветной черноте, не выберешься обратно, так и будешь стоять, навеки побеждённая, навеки окаменевшая… Машенька ненавидела свои чувства, чёрный и Никиту – всей душой. И любила безудержно. Потому не могла не смотреть на него, когда он заходил в класс, когда забивал мяч в ворота, когда смеялся с друзьями, когда списывать просил и отвечал у доски. Она плакала в женском туалете и шарахалась от незнакомцев в чёрных осенних пальто. Она ненавидела его чёрное пальто, пропахшее смолью и смогом, такие пальто весь город носил, и от каждого встречного Машенька шарахалась, как от огня. От чёрного ядовитого огня, от чёрного завораживающего взгляда Василиска. Машенька просыпалась первой и выходила в тёмную морозную ночь. Машенька делала крюк и медленно-медленно двигалась вдоль детского садика – туда Никита отводил младшую сестру. Машенька проходила мимо и иногда даже не здоровалась, прятала нос в колючий шарф и прятала глаза. Просто пройти мимо, тёмным-тёмным зимнем утром, пока весь мир ещё спит, и даже птицы прячут продрогшие клювы в тёплых городских гнёздах. Машенька любила его молча. Машеньке и в голову не пришло бы, что о таких вещах стоит говорить, если бы Данилова не спросила её, когда же она наконец признается. Машенька подумала и ответила, что никогда. Если Никита будет знать – всё это не будет иметь смысла. Он будет смотреть, он будет стараться быть добрым, а это – так больно. Машенька ничего ему не говорила, и ни на йоту о том не жалела, и прекрасна была в своей совершенной, безнадёжной, молчаливой любви. Руслан любовался Машенькой, но ничем не мог ей помочь. Ради неё он высаживал возле садика цветы, Машенька улыбалась им, кустикам роз посреди зимы, и только. Руслан разгонял тучи и пробивал к Машеньке солнечные лучи. Руслан пригонял дельфинов к набережной, где Машенька иногда бегала по утрам. Руслан писал облаками по небу, подкидывал Машеньке перья чаек, ястребов и сов, сталкивал с самыми чудесными и добрыми людьми, показывал рассветы краше всего, что только может быть на свете. Машенька всё видела, радовалась, восхищалась, благодарила, плакала от счастья видеть всё это и любить. Пожалуй, она даже знала, что всё это делает для неё Руслан. И всё же… И всё же. У Машеньки – цветущие зелёные глаза и прозрачная, едва-заметная россыпь веснушек на щеках. Машенька стрижёт волосы по плечи и иногда перевязывает их ленточкой, словно обруч надевает. Машенька носит джинсы и свитера, стесняется юбок, стесняется макияжа. Иногда Машенька приходит в школу в платьях, и все на неё смотрят. Машенька боится этого, розовеет, хорошеет, но боится. Иногда Машенька мечтает стать настолько прекрасной, что Никита забудет обо всём, нарвёт букет цветов у детского садика своей младшей сестры – и они вместе побегут вдоль набережной с дельфинами и непростительно прекрасным рассветом. Руслан слушает эти Машенькины мечты и грустит. Ему так больно за неё, самую малость – за себя. Машеньку любят все, эту маленькую кроткую девочку в малиновом свитере, только Никита один не любит. Машенька всех прощает – и Никиту тоже. Но иногда бывает так больно, что прощать становится сложно, и Машенька просто лежит на кровати лицом в подушку и плачет. А черноглазый Никита забирает сестрёнку из садика, ссорится с ней из-за пустяков и холодно глядит на цветы смоляными глазами Василиска.

Глава шестая. сНежность

Когда Машенька встретила Бьёрна, в её южном городе шёл снег. Снег всегда шёл, когда Бьёрн приходил в гости. Руслан уступал Северному Принцу свои владения на пару дней, а потом торопливо оттаивал, согревал город теплом своего горячего южного сердца, воскрешал цветы, листья, бабочек и птиц. Бьёрн всегда приходил в Рождественскую ночь – или накануне, но мало кто его видел. Говорили, раньше Бьёрн состоял на службе Снегурочки и Деда Мороза, развозил подарки по южным городам, потому что только он не боялся горячего солнца. Но уже давно это было не так. Бьёрн приходил тогда, когда ему вздумается, часто их видели вдвоём с Русланом – молодые юношеские лица, беззаботные улыбки, серьёзные разговоры. Машенька никогда не разговаривала с ним, хотя любила зиму больше всего на свете (только никому об этом не говорила, боялась, что Руслан услышит и расстроится). Ей нравился снег, ей нравилась свежесть в воздухе и ледяная пыль в свете фонаря. Нравились коньки и лыжи, нравились снеговики у школьного крыльца и снежные битвы после уроков. Машенька знала, что очень многие мечтают жить у моря и быть на её месте, и она будто бы не ценит того, что имеет. Но иногда Машенька мечтала о снежных далёких городах, в которых никогда не бывала, о прекрасной aurora borealis, о северных оленях, белых медведях, тюленях, пингвинах. О загадках дикого севера, о путешествиях и приключениях. Когда Бьёрн встретил Машеньку, она плакала на ступеньках школьного крыльца. Вечер спустился на город, пожалуй, Машенька вышла из школы последней. Идти домой ей не хотелось. Хотелось сидеть, плакать и мёрзнуть. В южном городе мёрзнуть – это такая редкость. - Привет. Бьёрн опустился возле Машеньки, чуть наклонился вперёд, чтобы заглянуть Машеньке в лицо. Машенька торопливо вытерла слёзы варежкой. Попыталась улыбнуться: - Привет. - Что случилось?.. Машенька вздохнула. Она не знала, как говорить об этом. Но ведь это Бьёрн! И он спрашивает… - Я влюблена, - нерешительно отозвалась Машенька. - Влюблена? – Бьёрн повторил это слово нараспев, пробуя его на вкус, и Машенька так и не сумела понять, нравится оно Принцу или нет. – Ого. - Да, - Машенька ещё раз вздохнула. - Руслан говорит, что это красиво. - Да, наверное. - А почему ты плачешь тогда? - От красоты, - Машенька грустно улыбнулась. – Это такая красота… от которой больно. - Разве так бывает? Машенька поглядела на Северного Принца. У него – большие льдинисто-голубые глаза, хмурые тёмные брови и вихрастые тёмные волосы. Нос с горбинкой, острющие скулы, тонкие губы с зубами-клыками. Красивый дикий Северный Принц. Неужели там, где вечная зима, люди совсем не умеют любить? Или это только Принц не умеет? - А ты никогда не любил? – спросила Машенька. И порозовела, испугавшись своей прямоты. - Любил… Но, наверное, как-то не так. Машенька кивнула. Бьёрн выглядел задумчивым и растерянным. Он очень добрый. Северный Принц – но вовсе не Снежная Королева. - Ты знаешь, - заговорил Бьёрн, - если Снегурочка кого-то полюбит, она растает. И погибнет. - Ох, - Машенька пожалела Снегурочку. – Это очень тяжело… - Пока она не влюблена – всё хорошо, - возразил Бьёрн. - Но ведь так хочется быть влюблённым! - Это же больно. - В этом вся суть, - Машенька улыбнулась. – «Всё прекрасное покупается ценой великого страдания,» - это из «Поющих в терновнике». - Неужели тебе не хочется иногда перестать чувствовать? – спросил Бьёрн. – Ты такая красивая и добрая, всем так тяжело от того, что ты страдаешь… Машенька смутилась. - Спасибо… Иногда – хочется… Но только иногда. Бьёрн поднялся на ноги. - Пока я здесь, пойдём, покажу кое-что. Машенька доверчиво последовала за ним. Снежинки кружились в воздухе, танцевали, игрались. Северный Принц колдовал для Машеньки и наколдовывал самые волшебные, самые сказочные узоры на стёклах окон и витрин, самые мелодичные перезвоны колокольчиков, самые яркие и уютные переливы вечерних огней. Машенька шагала за Принцем, завороженная его волшебством. А Принц рад был стараться. Он привёл Машеньку к замёрзшему пруду. Машенька постояла на снегу, у самой кромки льда, а потом бесстрашно побежала на лёд. Она бежала, бежала, разгоняясь и хохоча, оттолкнулась, прыгнула и покатилась ласточкой, словно на ногах – фигурные коньки, а не осенние сапожки. Словно Машенька сама – фигуристка. Бьёрн любовался ей. Машенька была красива. Из-под красной шапочки выбивались короткие русые пряди, щёки зарумянились, глаза засверкали. Машенька смеялась, от его северного морозного колдовства на её глазах выступали слёзы, и от этого они сделались ещё зеленее. Она носилась, скользила, улыбалась, и не падала, летала на льдинисто-снежной землёй. Потом подбежала к Бьёрну, прижала ладошки к губам. Задышала, пытаясь их отогреть. Бьёрн вздохнул. Прекрасная Машенька – нежное хрупкое дитя, а не снежная смелая королева. - Держи, - он предложил Машеньке свою мохнатую белую муфту. Машенька замотала головой. - Хорошо, - призналась она. – Так хорошо дышится на морозе!.. Бьёрн улыбнулся. Машенька заметила это, порозовела ещё сильнее. От ладошек, прижатых к губам, в небо улетал пар. Машенька пряталась за ним, словно ёжик в тумане. Красная шапочка, красный шарфик, серое пальто. Бледная, не по-южному белая кожа, дикие глаза изумрудного цвета. Трепетная, хрупкая, ласковая. - Ты снежная, - сказал Машеньке Бьёрн. - Почему? - Сейчас зима, и тебе нравится. И ты нежная. Вон как та веточка в снегу: сНежная. Веточка было тоненькой, гибкой, стройной. Машенька залюбовалась ей. Бьёрн не умел любить. Его сердце давно заледенело, так и оставшись мальчишеским, Бориным. Но это не означало, что Бьёрн не умел видеть красоту. Он восхищался Машенькой, он жалел её, ему хотелось, чтобы Машеньке всегда было хорошо. И он колдовал, потому что Машеньке это нравилось. Потому что она смеялась и поднимала дымящиеся ладошки к небу. Бьёрн переживал даже, что такими ладошками она может его сердце растопить. А Руслан сидел на верхушке дерева со сНежной веточкой и наблюдал. И грустил. Машенька смеялась, Бьёрн колдовал, Руслан грустил. Никита возвращался из школы домой.

Глава седьмая. Боль.

Больно. Больно было так, что ни на что уже не оставалось сил – только на боль. Машенька шла вдоль дороги, волоча за собой старый растрёпанный рюкзак. Он ехал по тающей грязи, по лужам, и Руслан не успевал высушить их, чтобы рюкзак выпачкался хоть немного меньше. В конце улицы разгорался закат. Именно разгорался: горячие, алые и рыжие языки пламени исполосовали всё небо от края и до края, они кровожадно лизали тонущее в огненных облаках солнце, а солнце в их кровавых объятиях накалилось добела. Машенька глядела на всё это и думала, что самая грустная, самая пронзительная и самая яркая метафора её чувств – сгорающий, кровавый закат над вечереющим городом. Казалось, вся её душа, вся её любовь истекает кровью где-то там, в небе, разливается над улицами, проспектами, морем, а люди всё равно не замечают, всё равно не понимают, им хочется скорее домой – и хорошо, что хочется. Бьёрн встретил Машеньку на самой окраине. Машеньку завели туда ноги, она просто шла и шла, а потом остановилась на холме. Внизу блестело оттаявшее озеро. Машенька пыталась – и не могла вспомнить, как было хорошо, когда они бегали там с Бьёрном, как она смеялась и ртом ловила снежинки. Холод не знает любви. Холод не знает боли. - Машенька, - Северный Принц положил руку Машеньке на плечо. Машенька вздрогнула от неожиданности. А потом заскулила, рванулась, прижалась к ледяному пушистому вороту волшебного северного пальто, уткнулась в него носом, заплакала. - Машенька, - повторил Северный Принц, потому что не знал, что ещё сказать. Он попытался обнять девочку, он попытался погладить её по волосам. Несколько прядок Машенькиных волос покрылось инеем. Машенька потихоньку затихла. Они сели на заснеженный холм и свесили вниз ноги. - Как хорошо, что ты не умеешь любить, - прошептала Машенька. Закат почти сгорел. Огонёк его теплился только над далёким южном лесом, в расщелине между кустистыми, полысевшими к зиме горами. Вился к небу сиреневый дымок остывающих головёшек. - Мне так грустно, что ты страдаешь, - отозвался Бьёрн. – А я ничем не могу тебе помочь. И Руслан очень переживает. Он говорит, что я даже представить себе не могу… - И хорошо, что не можешь. - Руслан говорит иначе. Машенька вздохнула. Получилось дрожаще, прерывисто, Бьёрн встревожился, что она замёрзла и укутал её в свой медвежий плащ. Машенька не перестала дрожать. - Руслан… У него сердце большое, южное… А я – будто северной породы, понимаешь? Я не могу перенести таких испытаний, я сгорю, как небо сегодня над городом. - Ты думаешь, на Севере тебе будет лучше? - Не знаю, - еле-слышно прошелестела Машенька. И зажмурилась, стиснув в беленьких ручках белый мех колдовского пальто. Русые пряди торчали из-под шапки, на щеках замерзли, заледенели дорожки от слёз. - Машенька, - Северный Принц потеребил мохнатую муфту, нахмурил брови. – Машенька, будь моей женой. Машенька подняла голову. Северный Принц встал на ноги. - Ты… ты такая красивая. Такая сНежная, ласковая, прекрасная. Ты умеешь видеть красивое, умеешь колдовать, да и ты сама – одно сплошное колдовство. Если я смогу спасти тебя… Можно я попробую спасти тебя? Машенька, пожалуйста, стань Северной Королевой. Машенька глядела на него большими льдинисто-зелёными глазами. Она тоже поднялась, ещё глубже зарываясь в медвежий плащ. Принц вскинул руки. Сиреневое небо мигом затуманили полу-прозрачные облачка. Повалил снег. Принц колдовал и колдовал, озеро становилось зеркалом, снег сыпался хлопьями размером со спелые яблоки, фонтаны на центральной площади превращались в ледяные скульптуры, морская пена застывала льдом. Сугробы выстроились с человеческий рост. Машенька стряхивала с красной шапочки снег, робко улыбалась королевскому колдовству. Бьёрн взмахнул руками снова – и облака разбежались, открыли чёрное звёздное небо. Машенька смотрела, как Принц вздрагивает кистью, словно молоко из стакана выплёскивает, - и по небу расстилается яркая розово-зелёная полоса. Северные узоры пляшут в сиянии, становятся то медведями, то волками, то кружащейся на ледяном озере Машенькой. Северный Принц смотрит то на сотворённою им красоту, то на Машеньку. Глаза Машеньки полны слёз, но это уже не те слёзы, от которых закат, пронзённый насквозь, растекается краской над городом. Это слёзы, от которых северное сияние над южными горами танцует, играет, ликует, отражается в застывшем озере, в морской пене, в фонтанах на центральной площади. На центральной площади плачет Руслан. Его закат не истекает кровью. Его северное сияние не танцует в горах. Его море штормует и пенится, но даже пена обращается льдом, и у Руслана нет сил, чтобы что-нибудь с этим сделать, чтобы остановить Машеньку, уберечь её. Глупый Бьёрн. Глупый Никита. Прекрасная, несчастная, нежная Машенька. Руслан всем сердцем хочет её спасти, но понятия не имеет, как. Машенька отвечает «да». Машенька надевает на палец кольцо из чистого льда, взбирается к мохнатому Бьёрну на спину – и больше город её не видит. Город ещё целую неделю мёрзнет, счищает снег с дорог, отменяет занятия в школах, продлевает отпуска. Руслан не оттаивает город и не зажигает закатов. Руслан мёрзнет и плачет. Плачет и мёрзнет Никита.

Глава седьмая. Нынче празднует свадьбу Северный Принц.

Торжествуй и ликуй Снежный зимний народ: Нынче празднует свадьбу Северный Принц! Замети, заколдуй Снежной вьюгой восход: Ведь не видно во тьме ваших радостных лиц! А невеста твоя равнодушна, хладна, Зеленеют во тьме её искорки глаз. Но в чужие края Смотрит молча она, Как заклятье из прошлого шепчет свой сказ: "Сыпь снегом, кидай мне в глаза осколки! Замораживай сердце, Северный Принц! Я не буду кричать очень сильно и громко, Ведь ещё не умею пока я любить. От твоих лютых ласк мне почти что не больно. Я из снега тебе расстелила кровать. Умоляю сама, я прошу добровольно, Я боюсь эти летние тайны узнать. Видишь сам, Принц, я из северной, верно, породы. Для людей я вовсе чужая, другая; Для тебя навсегда стану я ледяная. Торопись, верный Принц, я в обмен на свободу принесу тебе жертву и верной век буду!" Торжествует, ликует Снежный зимний народ: Принц к невесте выходит из белого леса. Он поёт и колдует: Пламенеет восход. Улыбается хладно, спокойно принцесса...