Бело-лилейный хмель

О таком не спрашивают — подсказывает или чувство такта, или инстинкт самосохранения. И то, и другое было проигнорировано напрочь. Так, как будто dh'oine имел право знать? Иорвет ощущает кожей невысказанный вопрос, как бывалый воин предчувствует, откуда ждать удара в кровавой толчее битвы. Должно быть, он просто давно не чувствовал себя голым под чужим ищущим взглядом, из-за чего с губ слетает хриплое глупое: – Что? Вдогон к вопросу приходится повернуть голову, Иорвет проверяет свои рубежи доверия, как в своих владениях он осматривал ловушки: близко ли кто подобрался. Это было близко — взгляд единственного глаза что ивовая плеть. Так что в ответ dh'oine потирает переносицу, что ж с тобой всё так сложно: – Твой шрам. Иорвет едва удерживает руку на месте, чтоб не закрыть незрячую глазницу ладонью. Воистину, он перевидал всевозможное количество реакций — стоило ему лишь ослабить узкий ремешок, туго стягивающий плотную ткань банданы вокруг головы. Нет особых поводов почувствовать себя уязвимым, но это чувство никуда не уходит, равно как и встречный взгляд: при отсветах ночного костра в этих зарницах пляшут опасные искры, будто по кресалу чиркнули. Ещё бы, всем известно — Вернон Роше кремень, а не человек. Только залегают тени, облюбовав трещинки-морщинки у того в уголках глаз. Нет, по опыту эльф не может уловить ничего схожего — стоял как оплёванный? Да. Отворачивался от чужой жалости? Да. Пресекал на корню, убивал взглядом чьё-то досужее любопытство? Сколько угодно. Встречал понимание, а уважение принимал как должное? Наверное. Но вот так просто, нет. Так мало слов в довесок к взгляду, который так и просится, чтобы его назвали «большим». Иначе как это вместить? Прямоту без отвращения, пронизывающее до дрожи безраздельное внимание? Вполне возможно, этот взгляд без содрогания встретит темноту прошлого, которая всегда была рядом. Слепая зона не даст Иорвету соврать, забыться. Вечное напоминание как об ошибках, цена которых до сих пор не уплачена, так и о единственной бесценной вещи — верности. – Чего ты ждёшь, Роше? Захватывающую историю, байку из тех, что травят мои и твои подчинённые? – эльф повёл рукой, указывая наскоро обтёсанной ложкой в сторону бивуака их разношёрстной компании. – Я думаю, тебе никогда не выдавалось случая рассказать, что было на самом деле. Другого может и не представиться, – Роше развёл руками. В ответ конское фырканье, так, без злобы. Это эльф весьма успешно передразнил его самого — не далее как нынешним утром Роше отправил невольного попутчика далеко и надолго, к коновязи, со всеми его тайнами старшего народа. Сейчас Иорвет задумался, щурится на огонь, упирая локти в колени и луща щепки из деревянной ложки. Те слизывает голодное, погибающее пламя, оставляя лишь опасные вспышки и пепел — в котёл над костром ничего не попало, и ладно. Что рассказывать? Видит Дева, dh'oine сам навидался шрамов, они ведь украшают мужчину? У каждого в отряде, даже у соломенноголовой Вэс, найдёшь достойную коллекцию: ровные розовые рубцы, решето случайных ранений, следы швов на рваной плоти, загрубевшие бескровные полосы, мешающие двигаться суставам, и красные воспалённые пятна. Иорветов шрам из последних, имевших свойство наползать на здоровую кожу, набухая кровью. Разве Роше хотел бередить старую рану? Будить воспоминания о белом росчерке боли? Боги, нет.

~~~

· Темнота пугает неизвестностью, свет — как оказалось, тоже. «Оставь его, он не выживет». · Белизна бьёт по глазам горячей слёзной адовой болью. Белизна оставляет ожоги там, где запёкшиеся губы окропило кровью, залило шею, сползло, пропитывая ворот нижней рубахи, к рёбрам. «Идём же!» · Слепой беспощадный свет тормошит, не даёт уронить голову на грудь, цепляется за руки — кого-то силой оттаскивают от безвольного тела Иорвета. «Послушай, окажись он пядью левее, он бы не пострадал. А сделай ещё шаг, и его голову размозжило бы о стену. Такое бывает. В мирное время это был бы несчастный случай, сегодня же закономерность не щадит никого. Смирись, не ты один потерял брата». · Пробуждение вскипает шумом ледяного прилива в ушах, заставляя собственное дыхание звучать неестественно громко, с нотками захлёбывающегося ужаса. Слепота на один глаз и холодный сумрак просто как подарок умирающему. Смириться с отсутствием света трудней, чем забыть свежий кошмар, полный белого огня, жаром обдающего лицо. «Привыкай, – мышцы лица растеряли всю эмоциональность, так что вместо усмешки эта мысль вызывает только натужный хрип. Иорвет не узнаёт собственного смеха. – Быть слепцом, живым мертвецом, вечной обузой». · Жить не хочется, а надо. Зачем? Бесполезно объяснять тому, кто готов забыться равнодушным сном. Здоровая деятельная натура эльфа не сразу возьмёт своё. Пока это самое «зачем?» столь явственно сквозит в его отстранённом взгляде, в медлительности движений — он же почти немой! Зачем эти будничные разговоры, вопросы, суета внутри лагеря беженцев? «Потом поймёшь», – фыркает брат, в его глубоком грудном голосе прорезалась мальчишеская бравада, скрывающая горечь взрослого, столкнувшегося с горем. Никто ныне не сможет сказать, что Киаран тот ребёнок, которого Иорвет сам порой называл обузой. · Есть не хочется, а надо. Иорвет никак не помогает своей добровольной сиделке и сам не может пристыдить себя за это. Кто ещё стал бы нажёвывать для него хлебный мякиш, когда собственные челюсти свело судорогой и намертво сцепило зубы, будто у больного падучей? Кто ещё отпаивал бы мясным взваром, не давая подавиться и не морщась при виде отплёвывающегося калеки? Зачем не дал бы ему умереть? «Потом поймёшь», – утвердительно кивает младший брат, разговаривая с Иорветом, будто с младенцем. Человеческая пища ощущается как нечто совершенно инородное во рту, однако именно это становится открытием для ослеплённого потрясением юноши: провиант dh'oine — это трофей, захваченный собратьями. Значит, война идёт не только в оборонительном ключе. Война, раз и навсегда перешагнувшая порог их разрушенного дома, не будет лёгкой и превратится в ад. Не хуже того, через который проходит он сам. · «Я понял», – шёпот разрывает скрипучую мёртвую тишь. Разверстое чрево ада пахнет кровью и застарелыми нечистотами, когда Иорвет стремительно спускается в трюм одной плавучей тюрьмы в поганом городе dh'oine. Этой преисподней всего два десятилетия, не чета тому аду, в котором живёт сегодняшняя живая легенда — ветеран двух Северных войн и командир неуловимых партизан-белок. Иорвет пришёл, боясь опоздать со своим «пониманием». Ведь vattg'hern говорил, что Киаран аэп Эасниллен был ещё жив. Глухая надежда ложится лишним шрамом, напоминая о цене родной крови. · Лежащий в полузабытьи брат улыбается, если это можно назвать улыбкой. Красавец не хуже Иорвета, живучий как он сам. «Я понял, я смогу тебя выходить. Как ты меня сотню раз до этого».