Бело-лилейный хмель

· Надо было вставать, чтобы отправиться спать. Его же бессоннице последние часы изнурительного бодрствования были хоть бы хны. Роше выбил трубку и на ощупь, не глядя, положил её в кисет, кисет — за пояс. Потом поднялся с бревна, которое не успели пустить на растопку. Слабо дышащий угольком костёр тушить не стал: всё равно все, кто мог, уже узнал, что здесь встал лагерь, слишком крупным тот был, а следующему караульщику ещё бродить здесь полночи. · На дворе стояла поздняя-долгая осенняя ночь, и хотя за версту отсюда нёсся конский храп, лай собак и бряцанье оружия, все его парни вповалку спали. Впрочем, Силас, с детства так и не избавившийся от клички Нескладёха, с недавних пор стал ходить во сне, месячник хренов — спотыкаясь о спящие тела. Ладно хоть Бьянка всех втихую предупредила, да только под руку со сна кому попадёшься, и шею свернут сгоряча. Ну не любили люди с ремеслом военного, когда их будят по нечаянности, да ещё пинком под рёбра. – Не орать, – короткий приказ над самым ухом был знаком, как всё вокруг, позволяя солдату проснуться, прийти в себя и облегчённо выдохнуть. А то ведь бывало, что сам Силас в драку во сне лез, а потом и не вспомнит ничего. Роше выпустил того из захвата, довольно растирая плечи — хорошо отъелся бугай, спросонья саданул, чуть дух не вышиб. После месяца на болотной воде и торфе много кто прежней силы недобрал. – Силас, забирай. Ты третий в дозоре, – и перевязь с сигнальным рожком прилетела на колени обувавшемуся часовому. Охотничий рог передали люди Наталиса, с которыми вместе разбивали лагерь на сотню костров. Сам коннетабль задерживался в арьергарде оставшихся под его властью войск. · Опорный столб походного шатра, и тот содрогался от храпа тридцати глоток. Минуя своё спальное место, командир отряда ощупью прошёл в непроглядную темноту — там в углу стоял общий сундук. Придётся опять по ночи жечь свечи.

~~~

· Писчее гусиное перо задело подбородок, чиркнув по вечерней щетине. Роше поставил последнюю точку, свернул бумагу в трубу-чехол для посланий, перевитый шнуром. Сургуча почти не осталось в его барахольнике для государственных бумаг — крупный такой, ничем не выделяющийся ларь со встроенной чернильницей-непроливайкой, перочинным ножичком и среди прочего гербовым перстнем-печаткой. Растопленная на огне одинокой свечи красная капля вплавляет в себя рельеф лилии, серебро перстня жжёт костяшки пальцев. Привычный жест — Роше с силой скрепляет между собой два конца шнура, запечатывая очередное письмо в никуда. На надёжно скрученном внешнем крае письма нужно вывести имя адресата, всё как всегда. Только раньше вверенный ему королём должностной перстень не вдавливался как докрасна раскалённое клеймо палача. Но это — раньше, пока смерть Фольтеста не отсекла будущее. · Роше блуждает как вслепую во мраке, ловя убийцу (убийц?) своего сюзерена. Печать на сухом послании с высылаемыми требованиями — лишний раз перепроверить свидетельства очевидцев, стянуть агентурную сеть, пригрозить там, где надо разговорить, или, напротив, переходить от угроз к делу, чтобы замолчали. Преследование ведьмаков напоминало бег наперегонки с тенью. – По маршруту не будет конных подстав, так что береги коня, на дороге неспокойно. Всё запомнил? Ответа не требовалось. Ночной гонец был проверенным человеком из бывалых и служил короне ещё до прихода Роше. В солдатской среде королевские вестовые были не в почёте, но Синим полоскам всегда требовалась самая свежая информация и самый живой ум, так что и здесь спецотрядники выходили исключением из общих правил. Подпись осталась старой, хотя наверняка потеряла былую власть, как в некогда единой стране. Да какое там, командир спецотряда пытался задействовать старый механизм принятия решений, будто будничные ритуалы смогут восстановить прежний порядок вещей. Сидеть сложа руки было равносильно позорной смерти. · Снаружи гонец оставил по себе только зыбкое полуночное воспоминание: вот вздымлённая из-под копыт коня пыль улеглась, вот отдалённый отзыв на вопрос часовых прозвучал далёким эхом. Бьянка, подошедшая бесшумно, как кошка, забрала подсвечник и с хаканьем затушила пальцами тоненький язычок свечного пламени, устало потерев переносицу, и села на табурет, всем корпусом навалившись на столешницу. Привлекательное зрелище, но это уже никаким боком не напоминало собранную грациозную кошку – просто маящаяся чужой бессонницей девушка. – Если мёрзнешь, взяла бы одеяло Силаса, ему без надобности. Или ну как дурной сон? Командир разговаривает с подчинённой тихо, стоя к ней спиной и глядя в синюшный мрак Сизой Мглы, не давшей сойтись двум армиям под стенами Вергена. Бьянка подтягивает ремешок под коленом, будто спать она больше не собирается, хотя во всей её позе, если скосить глаз, заметно сонное томление, когда ни уснуть, ни смириться с окружающей действительностью, где жизнь шла своим чередом, то есть была отвратительной. – Да нет, – та врёт бесцветно, не скрываясь. Как настоящий солдат. – Меня блоха покусала, не надо было с каэдвенскими псами в одном стане отсиживаться. – Блоха и льва одолеет, иди умойся. Завтра отлёживаться никому не дам.