Бело-лилейный хмель

· Роше растирает меж пальцами сухую перезимовавшую шишкастую ягоду и невольно усмехается, вспоминая чужую науку: колючий кустарник как никто защитит в лесу у подножия скал. Не поймёшь нипочём, то ли зверь продирается через седой паутинник, то ли птицы осели гурьбой, то ли вся поросль сейчас ощетинится хищными клювами стрел. Воздух свеж, а сквозняка нет, и дымом не тянет от ущелья, где ныне расквартировался — да какой там к чертям отряд — осколок былой славы Синих полосок. На ладони остались голые семена, три штуки. Подбросив и перехватив в полёте все три, Роше сжимает их в горсти, будто память на будущее: не потерять, что есть. ~~~ А есть и недобрая память. · “Стоять!” Это всего лишь сон. Частый гость в ночных кошмарах, пускай даже ничего особенного в том дне не было. Роше просто выполнял свою работу. И он не разменивал дыхание на бесполезные крики, тут уж сновидение лжёт, собственный разум играет в «игры в допросной». · Окультуривать треклятый можевел начали в свою эпоху ещё эльфы, но в перевоплощённом виде их задумка добралась до сливок общества людей — Роше спрыгнул из окна особняка, невысоко, но неудачно, и потревоженный куст на клумбе дал сдачи. Ночная роса тут же легла на оставленные самими же колючками царапины, однако едва ли Вернон это заметил. Всё имение было в огне, полыхая второй зарёй на закате, и воздух трещал, разрываемый криками чад и домочадцев. Лишней крови не было, ещё одно несовпадение. Впрочем, доверенные люди короля всё равно замараны ею настолько, что все они будут живы только до первого промаха — и капитан промахов не делал. Вести расследование, идя на шаг позади заговорщиков, было мучительно, но отчего добро, данное Фольтестом после всех доказательств виновности, не делало расправу справедливой? · В картинке воспоминаний всё предельно точно, однако во сне даже не вспомнить, как ты поднялся на ноги, как побежал. Гончий пёс не думает, настигая добычу своего хозяина. Ватная духота, в то же время вызывающая озноб, чернеющие в отблесках пожара пруды, откуда с шумом поднялась, состригая воздух, стая уток. Бег без крика, без угроз, в одиночку — преследователь и преследуемый. Граф нырнул в сад будто с разбега в реку, разбил витражное окно, былую гордость своего двора, вот почему Роше один, никто этого не ждал. В стрёкоте сверчков действительно можно было бы утонуть, кабы сердце гулко и мерно не толкало кровь внутри с такой силой, будто в груди разрасталась благодатная для колокольного звона пустота. Сон был страшным только теперь. Хозяин поместья не слушал голоса рассудка, потому что иначе он не убегал бы от Суда чести, предоставленного ему милостивым королём, или же убегал бы в сторону конюшен, где его, конечно, ждали. Но не в лабиринт. ~~~ – Не кричи, не то твои dh'oine нашинкуют тебя заодно со мной на мелкие части. · Лежит, но на боку, а не ничком. Роше поднимает голову от свёрнутого в подобие подушки плаща, крупно вздрагивая, будто лошадь, и ощущая мгновенный холод на груди и шее — он вспотел во сне, ещё капля пота спустилась по виску к уху. Тихий голос резонировал ему в загривок, чужое дыхание заставляло стоять столбом не то навытяжку, не то по-детски курчавясь, волосы на затылке. Вернон ничего не думает по поводу объятий в постели, решительно ничего и особенно сейчас, но он блаженно прикрывает злые и досолона слепые со сна глаза, легко отплывая назад по узкой постели. В переферии зрения мазнуло пятнышко неверного света по чужому плечу, увитому плетьми татуировок. · Обычно командир Синих полосок молча укрывает своим телом другого, но как так выходит, что к утру всё ровно наоборот, этот другой всё так и не скажет, молчит зараза, ухмыляется и почёсывает отлёжанную левую щёку, здоровую. Роше никогда не понимал неуёмного желания у того водить руками вдоль шрамов на человеческой спине, но теперь это успокаивает. Иорвет как будто делал это нарочно, чтобы вытребовать ответ, перехватив одной рукой человека поперёк груди: – Что же такого снилось доблестному капитану? Так же тихо, с хрипотцой. Нет, слишком близкий тон к тому ядовитому, что всегда предвещал добрую ссору. Этого Роше терпеть не намерен в своей постели. Он уже было выпутался из ловушки вьюнка этих вздорных цепких рук, как вновь повалился на кровать, не боясь нашуметь. Строго говоря, он подозревал, что все остальные в отряде, в свою очередь, подозревали неладное, но обсуждали это разве втихомолку, не подымая глаз. – Хорошо, ладно, валяй, – тяжёлый вздох. – Сперва слезь с меня, dh'oine, – такого удобства никто не обещал. Тычок в спину, чёрт. Возня: – В общем, человека убил и сам чуть не... сгорел. Брали изменника короны, мне тогда только-только вверили следить за кем-то, кроме белок на проселках, – смешок: – И глянь, где я, где ты, остроухий. Молчание. – Если бы не кусты, где я порвал какую-то стёжку на плече, я бы не нашёл выход и не выпутался из той истории. Сжигаемый можевел до сих пор терпеть не могу. ~~~ · Разбойничья реакция на долгожданный, вырванный с мясом рассказ Роше удивила его самого — эльф незаметно, нечасто, но буднично подсовывал пресловутый можжевельник, или верес, как его называли сами старшие народы. На вопрос о причине такой мелочной мести — да и за что, спать после того раза приходилось в одежде, чтобы на походном марше всегда быть готовым к тревоге — Иорвет ответил, что это растение из украшения эльфских садов стало всего-навсего ещё одним символом, деревом партизан. Вдоль границы его леса приходилось срезать путь по пересечённой местности, да и даже путешествуй Роше в то время, сплавляясь вниз по течению Понтара на Парсифале, ему было бы не отвязаться от ночного гостя. – Заболело горло в октябрьской стыни — отыщи ягоду вереса, сжуй, и с рассветом пройдёт, пока не поздно. Подобное злило. Повторяющийся сон добавлял красок к ночному забытью в жару простуды, у Роше были явные проблемы с тем, что ему присоветовал какой-то эльф. · Большая часть наёмной охраны графа тогда сложила оружие, но потомственные приближённые его самого — нет. Они были повязаны кровью, общим преступлением. Последний из них не стремился уйти от прицела взведённого арбалета Бьянки, когда дал шанс сюзерену рыбкой выскочить в окно. “Ты, – Бьянка поднимает глаза в ответ на приказные нотки в голосе, хотя сама уже перелезает через оконную раму, поскольку возвращаться к парадным дверям и долго, и опасно, и бессмысленно. – Не иди со мной, перехвати на конюшне, быстрей на задний двор”. Роше трёт-мнёт лицо ладонями: – Что? – Однообразная еда потеряла вкус, разве нет? – с неодобрением косится Иорвет, чуть не кормя с ложечки. Возразить легко, но стоит поперва вдуматься, приняв новую ложку: – Эм, нет, я чувствую в похлёбке что-то новое... Собственно, только его и чувствую. Язык как варёный. Не то чтобы Роше не болел ни в жизнь, но он определённо это ненавидит. – Могу ручаться, ты пробовал нечто подобное при дворе твоего хозяина, – скрежетать зубами можно и будучи больным, но с набитым ртом несподручно. Иорвет вызывает это желание к жизни одним таким выжидающим взглядом и подчёркнуто растянутым словом «хозяин». Чёрт. Однако действительно это было мясо в кислятине вина с добавлением... Роше дожевал, исполобья уставясь на белку: – Верес? – Именно, – удовлетворённая улыбка, от которой у всех вокруг повял бы аппетит. Но не у Роше. · “В какой-то приусадебной халупе есть погреб, в погребе — тайный ход за черту владения. Где его конец, мы нашли и ждали там, но не думали, что нам понадобится вход”, – отчитывался Коротышка, от души приударив капитана по спине. Хрип в груди не пропал. Он весь пропах гарью, кто же знал, что огонь перекинется на сады и стену лабиринта. “Это неважно, крысиный лаз завалило, когда я туда дошёл, пускай он пустил меня по ложному следу”. Роше тянется в постели и кривится, но не от боли, просто по привычке. Осень на дворе, а кое-кто не отстанет от его спины. Когти об него точит, что ли? Тоже мне, редкость — следы от сечения на плацу в армии, а у кого их нет? У эльфов нет, был ответ. Остаётся только один надёжный источник тепла, чтобы не расклеиться по новой. Придвинуться тесней. Иорвет не спит. Очередная звериная полудрёма, лениво перетекающая в мысли, сны, воспоминания. Он ёжится и подтягивает на себя овчинное одеяло, но останавливается на середине нехитрого движения, по масштабам этой постели сравнимого с катаклизмом возникновения гор. Могучих, как живоносное дыхание человека на пике расцвета, острых, как локоть у бедра. Он же... Он не просто привязан к этому dh'oine, не просто вытравливает кислотой на себе образ его души, запоминает каждое нешлифованное слово. Нет, не просто так гладит рельеф мышц, будто зачарован различиями в себе и в другом, именно в Верноне Роше. Если бы не существовало бы слова «любовь» в каждом из их языков, где каждый подразумевал своё, это слово стоило бы выдумать, а то и ещё пару. ~~~ Свет просачивается хуже, чем капли дождя. Старое знамя с тремя лилиями укреплено так, что его не задевают ни искры от весело поплёвывающего костра, ни чёртов водопад из трещин ущелья. Роше приглашающе хлопает по лежанке у огня, в котором дымит разве что можевел — у него запах гари, залитой летним ливнем. Как, собственно, и у Иорвета в стане врага. Как всегда. · Не имеет значения, кто кого нашёл — не теряй, что есть.