Бело-лилейный хмель

Подберите бродячего пса, о сиятельный мастер. Я устал подаяния просить у обычных людей. Я немного блохаст, я не слишком породистой масти — Но разборчив в хозяевах и без претензий в еде. ©

– Ну, ничего? – красноречивый жест рукой в перстнях, тогда ещё Фольтест носил королевские регалии только всилу государственной нужды. Вскоре эта нужда обострится, и руки забудут, как держать оружие самолично. У него на то будут люди — его глаза, его же руки. · Пальцы сомкнулись у горла. Роше не одёрнул себя, повторив этот жест. И, перемогая судорожную истому до ломоты в зубах, с наслаждением он растирает шею, как после долгой работы. Да он и работал, должен теперь отчитаться. Ощущение ему в новинку, когда результат под вечер приходит не один, довольно ясный: не подох давеча. – Заживает, – зверь хрипит его глоткой вдумчиво, коротко, через силу, будто всё ещё придушен удавкой. Неуступчив он, этот безродный бродяга. Не привык к доброму слову, вот того и гляди сорвётся что ненароком. От той же неожиданности. Перебрехивание подзаборных собак это ласково всё, язык доброты и ругательств, пока чью-то холку не прочешут клыками — а тут пасть не разевай, помни, перед кем стоишь. – Отбрось это, дыши свободнее. · Задышал, с мимолётной дрожью отпуская долго копившееся напряжение. Услышь он это от любого другого, такое бы не сработало: никого бы он не принял запанибрата, это насквозь фальшиво, это. не так. работает. Работает, будто он столь любимое баллистическое осадное орудие: узнай наладку и направь. Во фразе всего четыре слова, а за время, утекшее на них — воспоминания всё ещё бегут табуном мурашек по загрифку. · Впервые он почувствовал это в тот миг, когда думал, что сорвался прямо из петли в котёл живого адского пламени. Голос, властный достать с того света. “Повесить нормально не могут”. О да, этот возглас. Сплав трубного зычного голоса, привыкшего посылать на смерть. Сплав в меркнущем жаре гибели, где сталь прямиком из плавильни могла б кричать, кабы хватало ей воздуха. Сплав с надеждой, лучом света под веками крепнущей: “Поднять обоих. И развязать. Выполнять!” Любому другому не удалось бы сойти запанибрата. Любой другой не опустился бы до солдата, с этой ненавистной, недосягаемой высоты престола. “Имя, солдат”. Глупо. Что можно выцедить сухим, как прохудившийся бурдюк, горлом? Всё это рождало такую живительную ярость, необходимую похороненным было лёгким. Своё имя солдат не помнит, осталось одно «Роше», которое впору выхаркать в лицо королю. От этой мысли военный преступник отфыркивается, прерывая жадный вдох, которого, мнилось, ему не хватало пуще всего. Не то смех, не то стон невольно обнажает клыки. Глаза ясные. Как у человека напротив, до той рези знакомые, будто этого самого человека ты уже видел в городе — без короны. Стоит мигнуть, ослеплённому сиянием королевских лат, и уже не найдёшь никакого сходства, забудь. Роше не забывает. В конце концов, он ещё не приручен. У него есть и своя голова на плечах. · Пока что. Кстати об этом. Вопрос об имени казнимого повергает в оторопь не только его самого, но и мастеров заплечных дел вкупе с караульным от начальника тюрьмы. Короля с не поспевающей свитой ждали как молнии из ясного неба, приговор был не действителен. Хвала хранителю печати, нерасторопным писарям и монаршей воле. Рядом ещё один счастливчик, но на ногах тот не стоит, будто те так и не нашли опоры, едва лишь пол под ногами исчез. Кажется, этого самого второго начало рвать. Роше чуть не запнулся о сброшенную с него гниль верёвки, но просто растоптал её подошвой башмака. Кому-то из местных побирал, обкрадывающих мёртвые тела, не достанется лишней пары обуви. Слишком мелочно. Слишком блошиные мысли безобразно скачут на обочине дорожного перекрёстка между старой жизнью, новой и смертью. Пройдёт немалое время, прежде чем Фольтест не просто с первого взгляда запомнит Роше в лицо, как он всегда делал благодаря выдающейся феноменальной памяти — но и оценит его человеческий ум и звериное чутьё. Не сразу, ведь пройдёт время, пока Роше поймёт, куда следует идти на перепутье судеб. Не с первого взгляда, не с полуслова, как сейчас. Пройдёт время — и он пройдёт дальше. Урок — удар. Соприкосновение этих душ похоже на вызывающее отрадный ответный гул в груди, в руках, чьё продолжение меч, пение двух клинков. – Скажи, что тебя занимает весь день. Вопрос явно с подвохом, поскольку Фольтест произнёс его не на всеобщем. – Старшая речь, – в ответ просто какой-то лай. Безбожная, кощунственная косность языка — но Роше отводит взгляд не поэтому. Королевская прозорливость тут же находит всему объяснение в карте на стене — глубоко, несдержанно кто-то обозначил на ней кинжалом, будто остриём булавочной иглы, разлив реки Понтар. Брех слышится снова, слова оправдания даются с трудом. Ещё бы, с перебитой глоткой журчать ручейком скотоельского речитатива. · Его спасителя откровенно забавляет, как волк, из псарни едва не отправившийся в живодёрню, изучает цивильный мир. Роше же вполне мог остаться без голоса хоть до конца жизни. Впрочем, осечки армейских палачей выпадают не каждому, как не каждому готов вручить помилование сам король. Ему следовало быть благодарным судьбе. И он следовал. Не сразу. Шаг за шагом, постепенно набирая разбег, даже когда под ногой второй раз не оказалось опоры. То был не помост эшафота, то была другая смерть, чужая. Но лучше бы его. Всё это время Роше был на службе стране и наблюдал, как она расцветала, пока его руки обагрялись кровью. Его патриотизм не был голословен, но зиждился на одном человеке — полюсе его мироздания, чью противоположность к югу он клял последними эльфскими словами. Не помогало.